Есть ли какая-нибудь закономерность в том, что вы посвятили свою жизнь искусству?

В искусство люди приходят разными путями. Я единственный человек во всем родовом древе, который занимается искусством. Один мой дед любил лошадей, интересовался коневодством, другой был мельником. Дядя по маме (я – его внучатый племянник) Иван Александрович Красовский был очень известным юристом, защитником на процессе Бейлиса. Отец – военный, прошел всю войну от Сталинграда до Берлина. И даже мой пятилетний брат был на фронте с мамой, которая решила не бросать отца и поехала на передовую. Оранжерейной почвы для восприятия искусства у меня в детстве не было, но оно меня страшно интересовало. У нас в доме было всего два произведения: портрет Сталина и репродукция медведей в лесу Шишкина.

Я очень любил бывать в театрах и музеях и каждое воскресенье тащил туда папу. Некоторые любимые произведения – особенно в Музее западного и восточного искусства (сейчас – Национальный музей искусств имени Богдана и Варвары Ханенко – ред.) на меня производили магнетическое действие. Мне страшно нравился древнеегипетский бог мудрости Тот в облике павиана. Я настолько был ошеломлен его величием, что целовал его. Понимая, что это нужно сделать очень тайно, чтобы смотрители не увидели, я все же всегда находил момент. Уже 30 лет как не целую, так что он теперь нецелованный.

А в Музее русского искусства (сейчас – Национальный музей «Киевская картинная галерея» - ред.) я всегда был потрясен пронизывающим действием «Девочки на фоне персидского ковра» Михаила Врубеля. Для меня это один из самых магнетических портретов всех времен и народов.

В Киеве есть еще несколько сокровищ мировой культуры: фантастическая по одухотворенности и загадочности (даже, пожалуй, более, чем Мона Лиза) «Инфанта Маргарита», причем это лучший вариант. Я видел в Лувре значительно более примитивный этюд Веласкеса. И, конечно, натюрморт Сурбарана. Может быть, он – главный аргумент в том, что мертвых вещей не бывает. Они у него несут в себе некое продолжение жизни, человеческого быта.

Вы сами занимаетесь изобразительным искусством. Что это для вас?

Я позволил себе одну персональную выставку несколько лет назад. «Ангел и арлекин». Еще, в конце 80-х участвовал – вспоминаю об этом с нежностью – в выставке самодеятельных художников Киева, где за росписи по фарфору получил грамоту с портретом Ленина. Она у меня хранится. Должен сказать, что аматорское искусство – очень хорошее искусство. В контексте мировой истории искусства есть такие имена, как Пиросмани, Руссо, Лацкович, Примаченко, Билокур и даже язык не поворачивается назвать их творчество самодеятельностью. Это философы! И мне, выпускнику Академии искусств, было не стыдно выставляться с представителями других профессий. Стремление к какому-то творческому проявлению настолько же необычно, как сама природа творчества. Я никогда не знаю, что нарисую. Но у меня выработался стабильный уход от реального мира в мир ангелов и арлекинов. Арлекин – это тот же ангел, только в маскарадном костюме. Ангел – тот же арлекин, только с крыльями.

Когда-то в разговоре с художником Александром Тышлером я спросил его, как он видит мир? Он ответил: «Зрелищно и драматично». Так и я. Зрелище всегда придает происходящему определенную тональность. Почему не бывает пессимистической трагедии? Потому что она зрелищна. Трагедийность мира я чувствую очень остро и, в первую очередь, на конкретных примерах: потеря близких, беды моих друзей, необходимость многое пережить, чтобы состояться в жизни. Из всех видов творчества мне наиболее близки подвижные формы. Театр, который может рухнуть, как карточный домик, приехать и уехать. То, что нужно ловить на ходу, когда душа должна очень потрудиться, чтобы это впитать.

Почему ваши герои – ангелы и арлекины?

У гения итальянского Возрождения Фра Беато Анжелико нет ни одного ходящего по земле персонажа. Они все в небесах. У него была такая мысль: не стоит, дескать, рисовать того, что видно простым оком, а то, что не видишь – нужно. И он абсолютно прав. Меня волнуют ангелы и арлекины, которых в жизни не увидишь. Потому я и люблю балет – в нем все наоборот. Если вы пойдете на пуантах по улице, вас засмеют. А на сцене это восхищает. Если вы поднимите в обществе ногу, сочтут, что вы ведете себя неприлично. А ни в одном виде искусства, которое изобрело человечество, так высоко не поднимают ног, как в балете. И это очень красиво, в зависимости от того, какой красоты арабеск у той или другой балерины. Нигде так не выражают чувства, как на балетной сцене. К сожалению, из бытовой жизни и из многих искусств сегодня исчезло одно очень важное качество – поиск идеала.

Для меня ангелы и арлекины во что-то играют, разыгрывают нас с вами. Меня – очень часто.

А вы встречали в жизни своих ангелов и арлекинов, которые, быть может, и не знали, что таковыми являются?

Дело в том, что мы об этом узнаем поздно. Но такие люди у меня были. Я говорю, к сожалению, в прошедшем времени…

По религиозным канонам ангел – существо бесполое. У вас же они обладают явно выраженной сексуальной принадлежностью. Почему это так и что для вас эрос в искусстве и жизни?

Я отношусь к эросу, как античный люд. Эрос – это абсолютная культура. В наше общество долго не допускали эрос, боролись с образом Леды и лебедя. Из лебедя хотели сделать колбасу, а из Леды – комсомольскую богиню. Поскольку у нас эрос отнесли к недозволенным категориям, мой протест против запрещенного и интерес к нему коснулся этой тематики. Эрос – очень тонкое переживание, и ни одно искусство без него невозможно. Если проиллюстрировать его несколькими образами – «Леда и лебедь», «Лебединое озеро» - мы поймем, что в его основе лежит любовь к заколдованному существу. Это зашифрованная любовная история. Эрос настолько же тонок, как идея гениальной фрески Микеланджело, где Бог что-то передает из своей руки в руку Адама. Я убежден, что этим жестом он передает ему прежде всего любовь к другому существу. Поэтому все эти ангелы не могут быть бесполыми. Они несут у меня момент эротизма, что было в искусстве во все времена, как бы это ни скрывали. Без эроса нет искусства ни Пазолини, ни Пушкина, ни Леонардо. Но я считаю, что эротика еще отнюдь не открыта у нас в полной мере.