Наталья Катериненко и Ольга Клингенберг
Тихие воды Александра Гнилицкого
Интервью из журнала «НАШ» (осень 2003)
Сейчас говорить и писать о художнике Саше Гнилицком легко. Потому что оказался он человеком мягким, приятным как импортный пластилин в руках. А ведь поначалу партийное задание «Наш»эго — взять! интервью! у Гнилицкого! — казалось испытанием не из простых. Страшно!.. Трансавангардист, лидер психоделической сексуальной революции в Киеве, классик «новой украинской волны», эпатажный и скандальный тип и вообще «охуенный чувак»... Все эти штампованные мнения особ, приближенных к императору, возносили Гнилицкого на недосягаемую высоту. Наступать решили в паре.

«Сегодня не могу. Давайте завтра», — промурлыкал в трубку герой. Но завтра не случилось. Встретились через неделю. На подступах к двери на улице Лютеранская тщетно искали табличку или народное граффити «Здесь живет Гнилицкий!». Не нашли. Робкий стук в дверь. «Входите!», — донеслось нежное эхо. «Чаю? Или чего в киоске купить? Покрепче...» От последнего с трудом отказались.

Каков он — чай от Гнилицкого — мы так и не узнали. Приготовила его нам девушка по имени Ксюша. «Ученица мастера!» — мелькнуло в одной голове. «Дочь!» — отозвалось в другой. На цыпочках сновала она по комнате, боясь спугнуть тяжело пульсирующую мысль Саши.
Оля: Хм... Александр! Вы фигура значительная в украинском современном искусстве. Окрещенная «культовой». Ощущаете ли этот собственный культ?

Я давно убегаю от этого всего.

Оля: От журнала «Наш»?

Я хотел сделать страницу, разворот...

Наташа: Что же помешало?

Время... Хочется все успеть. А я даже свое не люблю заканчивать, чего нельзя допускать. Если работу нарисовал, то ее хотя бы нужно фотографировать, чтобы она где-то осталась. Но я даже этого не делаю.
Оля: А почему? Тебе не хочется, чтобы тебя знали, о тебе говорили, не хочется выставлять себя на люди?

Лень.

Наташа: Значит, творческий человек должен быть ленивым?

Да не... Не должен он быть ленивым...

Наташа: Ты работами пытаешься влиять на сознание зрителя?

Конечно. Работы для кого делаются? Для себя что ли? Я их все могу во сне перевидать. Я вот смотрю на девушку, уже нормально, зачем еще рисовать?

Н.: На какую из них? (общий смех)

На обеих. Это к слову. Хорошо, если ты получаешь удовольствие от того, что какую-то реальность вытаскиваешь из головы. Но это связано и с работой. Во-первых, надо встать... подойти к холсту, взять краски, а если он еще и большой — надо двигаться...

(Смех Оли)

О.: Как же ты работаешь?


Так и работаю: иду, напрягаюсь.

О.: И так кажлый лень?

А как вы работаете? Каждое утро встаете и вперед.

О.: Мы делаем это за деньги.

Я тоже стараюсь не бесплатно. Когда долгое время ничего не покупали, то, знаешь, в стол тоже так работать... Это миф странный, может быть он взялся из старых времен. Но если искусство сразу не нравится, и не имеет признания, и будет лежать на чердаке, то...

О.: ...через время его оценят потомки.

Ой... Это вот...
Сейчас время настолько быстрого реагирования. Многое психологически стареет. Это важно. Не обязательно показать это в зале выставочном или журнале. Достаточно, чтобы твое окружение, тусовка отреагировала не это, и это как бы на тебя. Это диалог. Нельзя самому рисовать и тихо складывать, чтобы никто не видел, потому что ничего не получится из этого.
О.: А что должно получиться в результате?

Искусство, потому что это не только один художник, это и зритель вместе...

Н.: А если говорить о теме твоего творчества? Лейтмотиве...

Эго уже идет разговор о том, что я рисую или как?.. (смех) Ах-х-х... Тема? Не хочется быть только модным, хочется быть и вечным, и хочется, чтобы всем нравилось. Можно, конечно, байду эту сказать, что художник медиум, что ом сам по себе ничего не значит. Но это все сложнее. Я такое сам запирал иногда. Что меня не существует, я слушаю кого-то...

О.: Проводник?

Во-во. Иногда действительно что-то подсказывают, когда тебя начинают идентифицировать с темой твоего искусства. Тогда люди приходят и говорят: нарисуй такое-то, это на тебя похоже.

О.: И бывает так?

Бывало. Момент, когда люди думают под твой стиль, или что-то советуют.

О.: И ты слушаешь?

Не без того. Двояко. С одной стороны — хорошо, что нашел какой-то отзыв, что-то в мозгах людей работает благодаря тебе. С другой стороны, это плохо — тебя как бы поймали. Если тебя придумывают, то это значит, что ты уже на рельсах едешь, а это опасно.

О.: А хочется удивлять все время?

Так понятно, всем хочется.

Н.: Что бы ты мог сказать о действительности? Художник ведь остро ее ощущает...

Гм... Хотелось бы какой-то пример смешной привести, но ничего в голову не лезет. Не обязательно художник быстрее всех реагирует. Быстро реагируют новости (показывает на телевизор). Но не украинские. Я вот слушаю и третий день они по радио передают о том, что какой-то японец медведя усадил, в морду там дал ногой. Какой-то каратист в отставке. Я, например, знаю художников, которые гораздо живее и острее реагируют на современную моду. Если говорить о киевлянах — Илья Чичкан.
Подпишись на рассылку «Амнезии» и ковыряйся в прошлом вместе с нами:
О.: За ним закрепилось такое определение — модный художник... Дело не в том, что он быстрее реагирует. А в том, как он сам себя подал.

Нет... Неприлично о других разговаривать... Это разные этажи... Это стиль. Ты можешь чувствовать, что люди хотят одеть, как хотят выглядеть, что невероятно важно. Я, допустим, этого вообще не чувствую. Если стильно одеться, то я всегда иду к кому-то или жену прошу. Нужно быть все время в этом русле. Точно так же, как если делать искусство, нужно знать, что уже нарисовали до тебя.

О.: А ты все знаешь?

Да нет. Все сложно знать... Но нужно знать, чтобы не рисовать то, что уже нарисовали, или наоборот, чтобы рисовать. Но знать желательно. Это во всех сферах.

О.: Понятно, но в этом есть опасность.

Конечно, ты должен знать все... Нам на кинофакультете приводили пример, что наши молодые режиссеры ничего не хотят знать и смотреть, поэтому заново изобретают велосипед. С другой стороны, напитавшись под завязку, они просто начинают копировать... Я не верю в то, что, ничего не зная, можно быть современным художником.

О.: Ну есть же такие образцы — «от земли».

Я не знаю...

О.: А таможенник этот — Руссо? Человек же ничего не знал...

Откуда ты знаешь? Но это феномен «наивного искусства». У нас в Украине тоже есть это. Я уже никогда не смогу быть примитивным художником. Могу только поучиться у него.
Н.: Как рождается я образ?

Да вот из всего того, что валится на голову, когда живешь. Нужно заинтересовать чем-то, завлечь. Банально — нужно продать, втюхать.

Н.: Ты идешь на провокацию?

Когда-то было время.. Это наверное от возраста зависит и от состояния общества, когда провокация работает. Чем сейчас можно шокировать даже Украину? Ничем. Десять лет тому назад, когда тут пошли волны всех революций и психоделической, и сексуальной. И информационной, и экономической. Тогда можно было чуть-чуть шокировать. Можно по-разному шокировать — можно топором по голове, а можно и перышком пощекотать.

О.: А насколько ты пробиваемая натура по части провокации — перышком или топором?

Ну, когда-то во время сексуальной революции как-то так взялся... Не помню, как эта женщина, художница западная сказала, что если один раз делаешь что-то на сексуальную тему — выбраться из этого клише потом очень трудно. Но сейчас этим не шокируешь. А было почти порно.

О.: Тебе нравится эстетика порно?

Эстетика порно... Что это такое? Включаешь какой-то фильм, и это все равно какая-то психоделика. Все настолько больные. Кто-то заходит — у него нет никаких мыслей. Он не смотрит ни на картины, ни на погоду, температуры не чувствует. Никто не знает, голодный он или нет. Он сразу же как автомат встает, достает все и начинает пихать во все дыры, как все. Это узкий коридор.

О.: Это как кино про роботов.

Можно и так сказать. Ты запрограммирован и все. Сколько можно нестись на таком медиуме — не много. Это настолько сильный раздражитель или молоток, что рядом с ним ничего не заметишь. Все равно, что поставить рядом с флюоресцентным красным ярким цветом, чтобы ты рядом замечал нюансы иных цветов. Ты не сможешь. Физиологически не заметишь. Сейчас это не работает. Опять же — возрастное дело. Если это молодой человек — бывает так, что ни о чем другом и не думает целыми сутками. Это понятно. Когда-то Бунюэль сказал в 60 лет: «Наконец-то меня отпустил этот черт, эта страшная сила...»
Или командир в армии говорил: «Вы женаты. Я вас в увольнение не пущу. Пизда страшнее паровоза».
О.: Ты в армии был?

Да. Командир части вызывал и женатых не пускал. Поговорили о сексе... Можно долго о нем говорить.

О.: Ты сам разный... Ведь не только картины рисуешь?

Да. И темы разные. И все хочется успеть, и все хочется воспеть...

Н.: С такой ленью?

Это я говорю, что лень... Интересует много вещей. Что такое искусство? Можете сказать? Не можете. Никто не может сказать. Это ни политика, ни философия, ни любовь... Оно все это и содержит...

О.: Искусство — это эстетическое восприятие мира, что ли...

Этим словом можно любое назвать... Ну, давайте любой журнал по искусству посмотрим. Там и политика, и религия... Понятно, что политика не занимается эстетикой, к сожалению. Какой-то видеоартист из Прибалтики даже видео сделал: его спрашивают — какая причина вашей эмиграции? Ответ — эээстетицская. Мне, говорит, нравится здесь больше. Он из Прибалтики, еще и жалуется!

О.: А тебе нравится в Киеве?

Да. Я же не эмигрирую. Живу наполовину в Мюнхене, эмигрировать никуда не собираюсь. Но когда зависаю слишком долго то там, то здесь, начинается клаустрофобия. С другой стороны, когда переезжаешь постоянно, то живешь как бы две жизни. Потому что и там друзья, и там дом, и там работа. И тогда это все растягивается в два раза. И нужно иметь два пиджака, «два видеомагнитофона, четыре видеокамеры, четыре кожаные куртки»... И в два раза больше энергии на идеи. Такая подвешенность — я к ней привык и не могу без нее. Это интересно — дает взгляд отстраненный. Не побудешь три месяца в Украине и уже смотришь на все такими глазами, хочешь, чтобы вместо глаз у тебя были видеокамеры. Чтобы всех этих людей — как они ходят, как одеваются, мыслят, думают, ведут себя — снять. Приезжаешь отсюда на Запад, идешь по улице — вокруг тебя поток людей расходится. Приезжаешь после Запада сюда, идешь по улице с той же энергией — все нежно, с улыбкой тебя просто собьют с ног. Или моряк какой-то толкнет... Попади на какой нибудь День десантника, так тебя просто уроют! Если западный человек с такой нежностью пройдет, его просто раздавят. Трудно сказать, почему мы такие, и нас там не понимают. Потому и искусство трудно адаптировать. Сложно добиться того, чтобы искусство работало и здесь, и там.
О.: У тебя это получается?

Очень редко. Так просто не угадаешь... Легко сказать: общечеловеческое! Нужно быть модным и там, и здесь. Если здесь мы сами одевались лет 10 назад, как там на Западе в 60-е... В то же время и не совсем так. А когда пришла перестройка, все женщины наши стали одеваться как в 19 веке, домешивая все западные стили от 50-х до 70-х. Конечно, такого сорта критикой не сделаешь добра... Но когда видишь, что эстетические ориентиры у наших людей из какой то странной памяти даже не ихней, — из какой-то литературы, которая прошла через фильтры советские... Было советское время, и когда-то ТАМ было что-то незнакомое, какой-то капитализм. Сейчас понавезли шмотья, и все это выравнивается. Но все равно, смешно анализировать, насколько сексапильно одеваются женщины у нас или в Европе.

О.: Я вообще в Европе особо сексапильных не видела.

Правильно, потому что они так не одеваются. У женщин-то все одинаковое: ноги, задница, груди. Но там девушка одевает что-то абсолютно необлегающее. Интересно, что вот, скажем, в Германии, там турецкие девушки так одеваются, чтоб что-то обтягивало, вылазило — определенной профессии женщины так одеваются, с естественной функцией, — на тебе написано, что ты этим занимаешься, и ты сразу привлекаешь внимание. Нельзя обидеть всех... Потому что это же неправда, что они все проституки. Это хуйня, нет. Но пройдись по Крещатику, посмотри — задница у всех обтянута! Это главная часть, как в Латинской Америке (смех). Там больные люди — делают пластические операции на заднице. Сюда приезжают из-за границы дешево найти себе невесту... А здесь ждут. Это и скучно и неприятно: единственная ориентация — выйти замуж, а не быть свободной. На Западе уже никто так не подумает... Никто на себя не повесит несамостоятельную женщину, просто не сможет!

Н.: Было время, что работы не покупались, с чем связано?

С экономикой... Нация должна своих героев воспитывать. Взять хотя бы Бойса. Почему он возник? Потому что Германии нужно было иметь свое интеллектуальное лицо против Америки, и они этим занимались. Здесь трудно сказать, что от чего возникло... Даже какая-то «Парижская коммуна» (несколько сквотов-мастерских в центральной части Киева, легендарная творческая лаборатория начала 90-х, ставшая стартовой площалкои многих знаковых фигур современною украинского искусства — Прим. ред.) — экономическое сообщество: кто-то какие-то мастерские нашел, все собрались...

О.: А почему так называлась?

Потому что улица Парижской коммуны... Не было никакой идеологии. Интеллигенция и богема везде одинаковы... Тогда же был бум на постсоветское искусство. Можно было продать картину и жить на эти деньги полгода. Нарисовав ее за два часа. Это разбаловало настолько, что я десять лет работать не хотел. Надо было раньше пойти работать, ну хоть в рекламу, например.
О.: Тебя только это привлекает в рекламе? Момент экономической свободы?

Можно говорить о том, что ты туда впихнешь свои эстетические идеалы, но на самом деле, это все очень наивно Ты просто зависишь от заказчика. Все вынуждены это делать: и здесь, и там. Мои здешние друзья Макс Мамсиков и Исупов делали рекламу для какого-то кетчупа... Кто-то из Москвы, кто вообще не видел, как помидоры растут в оранжерее, написал сценарий. Они пришли в оранжерею, а там какие-то странные лианы, а в сценарии написано — кусты. Они поехали в деревню, купили кусты с зелеными помидорами. Макс зеленые поотрывал и приклеил суперклеем красные. Как в армии. И так они сделали рекламу. Я приезжаю в мастерскую в Мюнхене, а там мой друг делает рекламу киндер сюрпризам. Возвращаюсь сюда — наши бронетранспортерами ездят, «5 капель» рекламируют. Понятное дело, что если бы платили за искусство стипендию, занимались бы больше искусством. Это период безвременья. Было бы наивно говорить: «Я делаю искусство и буду делать всегда». Я не смогу его делать, если это никому не нужно. Я и стены валил когда-то, ремонты делал. Но ты же не всю жизнь будешь стены валить...

Н.: Ну ты же не будешь рисовать розочки на нелепом фоне, если того потребует заказчик?

Почему?
Я рисовал розочки, но на черном фоне. Первые года три, когда Андреевский возник — это была реальная подмога. Можно было стоять на улице и продавать. Единственное, что я ничего не подписывал, но меня находили по телефону и говорили: а вы не подписали. У меня привычки нет подписывать. Это народное признание. Помнится, когда-то были проблемы с железнодорожными билетами. Мне говорят «Есть женщина, она твоя поклонница, у нее твоя картина, и она работает в кассе». Что за картина? Натюрморты под голландцев на черном фоне. Я их в салон сдавал. А там оказывается черный рынок был — они своим из-под полы продавали.
Н.: Есть ли работы, с которыми ты не хочешь расставаться?

Трудно сказать. В принципе, надо, чтобы все расходилось. Тогда оно тебя освобождает. Тогда возникает диалог. Искусство — не художник один. Я бы сказал, что акт искусства — между художником и зрителем...

Н. (замечая два горшка с зеленью): Так много денежных деревьев...

Ах да... Это еврейское название.. У меня даже картина была «Денежное дерево». Ее когда-то купил какой-то банк, затем она была продана с аукциона... за смешные деньги.

Н.: Значит, все упирается в деньги? Были бы деньги, будет и творчество?

Нет, если ты художник, ты будешь заниматься творчеством. Если я художник, мне нужно купить краски, а это охуеть как дорого сейчас и здесь, и на Западе. Я не представляю, как люди, которые хотят заниматься искусством, могут это потянуть?! Когда-то в советское время мы с покойным Голосием (Олег Голосий — возможно, самый талантливый из украинских художников, вошедших в искусство в конце 80-х. Трагически погиб в 1993 г. — Прим, ред.) просто пиздили эти холсты. А когда чувствуешь такую свободу с материалами, то можешь не бояться их испортить.

Н.: Вот ты говоришь, бьио время, когда работы покупали и можно было жить спокойно год. Но при такой финансовой свободе ты не работал...

Нет. Я работал. У меня потом депрессия была сильная, когда Голосий умер, и вообще тогда кончилась вся эта наркомания. Может создаться впечатление, что я только про деньги и думаю... Интервью обычно как? Давайте про искусство, а коммерческая сторона — тихо, это то, что относится к миру взрослых. А для молодых художников — самое интересное — как из этого замкнутого круга сделать тот продукт, который купится, и за него ты сможешь делать следующую вещь, и тогда ты достигнешь свободы, когда сможешь делать то, что ты сам действительно хочешь. Чем это время для меня было хорошим — нарисовал за два часа картину и можешь жить год, тем что я продавал не какие-то заказы, а то, что сам хотел рисовать. И это продавалось. Ты сам себе хозяин и сам себе арт-директор. Вот такого достигнуть. Деньги этого действительно не делают. Очень много людей с деньгами, но они же не художники. Просто деньги не мешают...

О.: Просто считается, что неприлично, моветон о деньгах говорить.

Да. Еще поговорим о том, что художник должен быть голодным.

О.: А на голодный желудок рисуется?

На голодный лучше... Смешно... Сейчас напротив мастерских от Художественного института — курсы повышения квалификации, куда люди из деревень приезжают: парикмахерши там с такими вот прическами разными- Заходишь, а там надписи: «Массаж бесплатно», «Педикюр, маникюр -бесплатно». Практикуются они там... И там есть столовая, называется она «Божий дар»... На червонец там можно вот так наесться... И вот ты наешься, и час ты осоловевший: кровь ушла, и ты не можешь думать, и ты пытаешься от этого наркотика уйти.
О.: О наркомании ты образно сказал?

Чего это образно? Нет. Нормально.

О.: Это был продуктивный период?

Вопросик... (Тихо) Наркотики не делают искусства. Считается, что это обязательная часть богемы: алкоголь, наркотики, секс без ... Мы себя оправдывали. (Пауза.) Гм... Я не знаю, как это было в Америках с Ворхолами. Но вот Леня Войцехов, художник одесский, в Москве как-то мне сказал: «Ты чё? Рисовать перестал? Наверное, от травы? Я тоже так когда-то. Просто зависаешь, куришь»... Если говорить о марихуане, то это не наркотик. Героин, кокаин, черная, калипсол — это всё разные наркотики и валить туда бедную траву не надо. Да я не могу покурить и рисовать, или выпить чего-то и работать физически. Художник — это физическая работа. Ты должен скакать возле холста. Хорошо курить, когда ты думаешь, медитируешь, но это два разных процесса.
И возможна опасность того, что ты в этом процессе настолько зависаешь, что думаешь, а зачем уже создавать что-то, ведь ты же уже все пережил под этим калипсолом — такие миры, что вам и не снилось, и нарисовать даже миллионную часть этого невозможно. Может быть, от этого я пять лет и отходил, чтобы понять, что одна вещь — это твое физическое внедрение в мир с этим холстом и краской, а другая — когда ты не имеешь на это сил и думаешь, что это уже немыслимо. И думаешь, что твой мир меняется, как это прекрасно. Ничего подобного.
Просто становишься наркоманом и все. Когда-то мы употребляли и говорили себе, что этим ты действительно расширяешь себе сознание, и я могу сказать, что да — первые полеты это и делали. Но потом это становится рутиной, и ты становишься наркоманом...

О.: Есть работы, созданные под этим состоянием, которыми ты гордишься.

Естественно. Которые меня как художника сделали? Да. Но не под состоянием, а под впечатлением. Под состоянием работать невозможно!

Н.: Насколько важно для художника образование?

Дочка моя поступала в Академию и поступила. Я не говорю, что этого не нужно. Это нужно — доказать всем и себе, что ты что-то умеешь. И надо быть в этой среде. Даже с точки зрения экономической. Тебе нужно нарисовать с натуры, а там натура бесплатна. Я готовил дочку в Мюнхене, 80 евро в неделю — занятия с натурой по два часа. И стоЯт они не так послушно, как наши. Мы, советские — разбалованные люди... Мы на Запад приехали с мыслью, что все должны нам стелить. Велосипеды начали на улицах брать, думая, что они нам просто должны — они же западные, богатые, у чих там все на улицах валяется... Ты не думаешь, что какой-то нормальный человек должен вкалывать на этот велосипед.

О.: В Голландии нет закона о краже велосипедов...

О! Это оно! Приехали мы десять лет назад с Голосием... Это был трехмесячный проект. После нас уже не пригласили украинцев, пригласили китайцев. Одна девушка нам рассказала байду о том, что в Голландии есть проект «Белый велосипед». Такую вот сделали акцию — выкрасили велосипеды в белый цвет. Едешь на таком, потом оставляешь, a на нем кто—то другой едет...
И вот мы под тремя субстанциями — весело! А ходить — скучно. Нашли велосипеды какие-то непривязанные... Голосий покойный и Дульфан — художник из Одессы — мы втроем на велосипедах. А y меня вообще был дамский старый. Они говорят: «Давай перекрасим». Взяли и украденными же из супермаркета баллончиками давай красить, но спиздили только два цвета: серебристый и черный. Они быстро свои велосипеды покрасили. А я не успел. И думаю‚ чего я буду такой же, как они? Взял масляные краски: синий ФЦ и Краппалак, которые сохнут две недели. Красивый сделал себе велосипед — фиолетовый с растяжечками, и тут же себе сели и поехали. Я осторожно ехал и где-то потерял их. Еду без фар, без света на женском велосипеде... Естественно, первая же полиция — «стоп». Они добрые, хотели помочь. Говорят — чего женский велосипед? Отвечаю, ну это моей подруги. А чего без света? Сломался. Давай поможем исправить. Берет велосипед, ставит его вверх ногами на капот. Потом смотрит на руки и спрашивает, а это что? Я говорю: я художник... Они начинают смеяться: Ax, художник, идем с нами... В КПЗ ведут по коридору и прикалываются: «A-a! Кунстлер! Из новой страны — Украины». Тогда перестройка как раз... И уже четверо из новой страны в камере, все из Киева... Двое просто перебежчиков, один зa какие-то автомобили сидит. Мне даже стыдно было, что за велосипед упекли. Слава Богу, не нашелся хозяин велосипеда. Они мне потом еще извинения прислали, и 50 марок заплатили, и шнурки мои прислали. Но наш куратор охуевал.
Со мной это впервые, а художник Дульфан умилял всех просто. Советские — безответственные, пиздоватые абсолютно люди. А если не безответственные, то со странными привычками — жадность там, необязательность... От Европы мы были далеко. Конечно, живя в свое удовольствие долго, говоря «Я себе богема», научиться ходить на работу — тяжело. Но я работал... В кино... Позже...

О.: В кино?!

Художником, который делает цветовой ключ к тому, что должны потом снимать или на компьютере делать... Фильм интересный, но его не закончили, продали в третьи страны. «Ледяная планета» называется... Там даже этот... «Буржуй» снимался. Мне говорят: испугай его — выйди, что-то по-русски скажи. Хорошо. А получилось наоборот — он меня испугал, бросился и говорит: «Здравствуй! Ты Виктор?» Он Виктора какого-то ждал. Ну, а фильм... Директора захотели сделать такие «звездные войны», только с маленьким бюджетом (смех).

О.: А тебе было интересно?

И полезно. Это организует. Хотя кино — бизнес вонючий. Съедает всю энергию. Понятно, кто туда въехал, жить без этого не можешь. Я никогда не работал в коллективе. Чуть-чуть только в Оперном театре в Киеве декоратором-пропитчиком четвертого разряда. Регулярная работа дает тебе понять, что ты не отвлеченный мыслитель. То, что это очень зависит от твоих рук. Был период лет десять назад. Я рисовал, рисовал и был настолько в седле, что за час мог работу нарисовать, которая мне нравилась. Потом постепенно мастерство из рук ушло. Это как у музыканта — нужно упражняться. А потом: ты придумал картину — вот, сюжетец хороший, пойду за полдня сделаю. Проходит пол, потом еще пол, неделя... Это очень материально. Искусство это между рукой, мозгом и глазами. И вот эта дисциплинированность в кино и дала хорошие результаты, стал быстрей работать.
О.: Что ты сейчас делаешь а Мюнхене?

Есть мастерская — лучше, чем здесь, и дешевле. Рисую... Я не очень с языком подружился из-за лени опять-таки. Все наши люди здесь очень много упускают, и я, из-за того, что не разговаривают ни по-английски, ни по-немецки. Выглядишь как собака — смотришь, а сказать не можешь. А это главное, чтобы, грубо говоря, «втюхать» свою часть культуры в Культуру. Тем более, что на Западе приучили людей, что потребителей уважают. Ты приходишь на выставку, и у тебя обязательно висят описания работ, даже интересные сплетни из его жизни. Это пиар нормальный, и это часть искусства — все это давно знают.

О.: А каков Мюнхен по атмосфере?

Похож на Киев. Это не мегаполис. Можно отнести в одну категорию Берлин, Москву, Лондон... А он спокойный... Даже зеленее Киева... Ты можешь по английскому парку вдоль реки пройти через весь город. Там ездят на велосипедах. Но он стал сейчас самым дорогим городом Германии. Не знаю, чего. Когда Европа объединилась, для Украины это стало еще большей стеной. Не для меня, так как я женат и езжу спокойно. Но все равно много наших. В Праге и Берлине нельзя разговаривать по-русски. Ты просто будешь рассказывать, что тебе надо прокладку поменять — тут же на тебя будут оборачиваться свои.
Н.: Вот гениальный сценограф Даниил Данилович Лидер часто говорил об образах своего детства, которые важны для художника. Ты обращаешься к этим темам, образам в своем творчестве?

С памятью у меня проблемы. Не могу сказать — это было 17 числа, а это 13-го. Мне трудно сказать, что было перед чем? Детство — очень хорошая карта, если говорить прагматически. Может, я больше кокетничаю... А потом будете говорить: «У него в глазах только доллары светятся. И все». Просто когда ты используешь тему детства, то автоматически используешь ее для всех своих сверстников. Например, те переживания, которые интересовали тебя в детстве, они точно такие же, как у всех были. Особенно, в таком кастовом обществе, как у нас, где все были в одинаковой ситуации. Это общие переживания, которые грех не использовать. Тут другое дело, если ты должен быть эмоциональным, потому что искусство — это такая сфера. Тогда единственный ключ для персоны — его личные переживания. Например: как врать? Можно что угодно нагородить, но все не то... И вдруг ты вставишь какую-то деталь из воспоминаний, что ты убегал от кого-то, и у тебя ужасно стучало сердце... И тогда вранье начинает работать. Ничем не заменишь свое собственное переживание.

О.: Я так и не поняла ничего о твоих детских ярких впечатлениях.

Что? О мастурбациях своих рассказывать? Нет. Не буду. Детские впечатления — это страхи, мании. Думаю, что до этого еще не дошло. Вот если в тюрьму или куда еще посадят без телевизора, тогда будет время переживать, вспоминать и выразить это творчески. Но я согласен — это багаж огромный.

Н.: Творческий продукт должен ли менять человека, зрителя?

Да. Я вчера три часа просмотрел «Магнолию»: из них два — проплакал. Тяжелый фильм... Он цепляет интеллектуально, а после этого эмоционально. Некоторые вещи, которые касаются ответственности. Это личное... Ответственность за действия, недействия... Это меня касается. Потому что я лицо недействующее. Меня называли похуист... И говорят, что моя система ненервная... Моя жена называет это псевдобуддизмом... Такое плытьё... Когда ты не действуешь, можешь закрыть глаза и представить, что ты плывешь... На самом деле ты не плывешь, а кто-то тобой руководит...

О.: Что лучше: ничего не делать или делать что-то неправильно?

Конкретный разговор про конкретные действия. Это как про живопись... Смотришь на картинку и говоришь: плохая или хорошая... И чего?

О.: Еще минуты две... Добить кассету?

Можно.
О.: Ты поешь, когда работаешь?

Да. Сам не могу петь, а подпевать красиво получается. В Мюнхене подпевал и себе на голову — окна открыты, а там старичок-эмигрант из Гулага... Заходит, говорит: «О-о, а я думал, что тут гуляют, русские»... А я под Дину Верни что-то рисовал... Это такая музыка, ее редко слушаешь... Потому что это как когда видишь огурец, сразу хочется водки... Классическая музыка... Вот опыт с калипсолом — это не простой наркотик. Это ритуал был... Мы жахались под музыку...

О.: Почему?

Это другая лекция... Про наркотики, есть специалисты побольше моего. Возьмите интервью у Нужина из Одессы, говорят, кальций из костей вымылся — на костылях ходит...
«Амнезия» — это исследование украинского коллективного беспамятства:
Made on
Tilda