Лето 1999-го. Накануне выхода нового альбома ВВ «Хвилі Амура» Олег Скрипка дает интервью московскому журналу «ОМ».

Мы взяли на себя смелость урезать вступительное слово Бухарина, где рассказывается история группы (эмиграция, возвращение, успех, вот это вот всё).

Сейчас в Москве возникла настоящая мода на музыку с Украины: «Грин Грей», «Скрябин», «Океан Эльзы», «Шао-Бао» уверенно звучат на волнах русского FМ. Без сомнения, за этой ситуацией стоит целых 10 лет работы киевской группы «Вопли Видоплясова», а не только их хит «Весна», прогремевший в прошлом году. Я до сих пор хорошо помню день первого «украинского вторжения»: в апреле 1988 года в ДК Горбунова выступали три замечательные киевские группы — «Коллежский Асессор», «Раббота Хо» и «Вопли Видоплясова». Когда ВВ заиграли свои зажигательные панковско-фольклорные «Танці», потребовалось всего минуты полторы, чтобы Москва пала. (...) Так что, думаю, понятно, как я был заинтригован, направляясь на встречу с Олегом Скрипкой, который обещал принести заветную кассету с новым материалом. Мы вместе отправились в ЦДХ на концерт «Оберманекена», группы одного с ВВ поколения, так же эмигрировавшей в Нью-Йорк и так же вернувшейся домой. Я их давний поклонник, а Скрипка познакомился с ними еще в 80-х по театральным делам, и мы так увлеклись, что перенесли официальное интервью на следующее утро.
Андрей Бухарин: Так не томи — расскажи про новый альбом.

Олег Скрипка: Каждый артист стремится сделать свое новое произведение максимально качественно. На новом альбоме сами песни принципиально не отличаются от того, что мы делали всегда. Но особое внимание было уделено качеству записи, поэтому длилось все очень долго. Мы начали писать его в Киеве в собственной студии, продолжили в Москве на «Гала Рекордз», потом дописывали треки в Париже в студии, где были сведены предыдущие наши альбомы, а сводить вернулись в Москву. ВВ — группа старая, давным-давно не издавалась, поэтому в каждый альбом кроме новых мы включаем и старые песни. На нем, например, есть такие древние вещи, как «Махатма» и «Товарищ майор», которую у нас будет исполнять украинский военный хор — 50 певцов.

На самом деле ВВ всегда были звездами, просто широкая публика об этом не догадывалась. Я никогда не воспринимал их молодой, подающей надежды группой. Странным образом они возникли в Москве уже зрелыми, сформировавшимися артистами. Их уникальный стиль, вобравший в себя европейский постпанк, любимый советским народом семидесятнический хард, украинскую народную музыку и советскую песню, сложился еще в конце 80-х и по сути не менялся за эти десять лет. Естественно, что жизнь и работа в Европе отшлифовала его, добавив еле уловимого французского шарма. Поэтому их альбомы не разваливаются от того, что в них включены песни разных периодов.

АБ: Так что же нового ты отметил бы в альбоме?

ОС: Программированные барабаны писать намного легче, чем живые, и раньше мы не могли себе этого позволить. Сейчас мы записали живые барабаны, в принятой сейчас смеси с электронными. Кроме того, мы позволили себе роскошь доаранжировать песни, добавить побольше гитар, я дописал много партий бэк-вокала, что песню очень украшает. Еще отличием этого альбома будет большее количество русскоязычных песен (4 или 5).

АБ: Что это — маркетинговая необходимость?

ОС: Можно сказать, что это реакция на пожелания. К тому же в нашем старом репертуаре много нереализованных песен на русском языке.

АБ: Интересно, ведь огромная доля вашего обаяния заключается именно в украинском. Или, наоборот, для большего успеха необходимо петь на русском?

ОС: Нет, не нужно. Мне кажется, группа «Вопли Видоплясова» это и доказала. За те десять лет, которые уже выступаем, мы пробили украинский язык.

АБ: А скажи мне, разве это правильным украинский язык, не суржик?

ОС: Хотя такое мнение и распространено, лично я стараюсь, чтобы он был правильным. К моменту распада Советского Союза украинский находился в положении виртуального языка. Официальный язык радио и телевидения не соответствовал разговорному языку, который к тому же действовал только в западноукраинских селах и городах. Кроме того существует множество диалектов...

АБ: А какой язык для тебя родной?

ОС: Дело в том, что я родился и вырос вообще не на Украине, а в Таджикистане, потом жил в Мурманской области. На Украину переехал уже в 17 лет, хотя у меня родственники жили в Полтавской области, и я к ним не раз приезжал на лето. Тот украинский язык, что в песнях, — он из детства, это тот язык, на котором говорят в Полтавской области. И те детские переживания присутствуют в моих песнях. В новом альбоме будет песня, которая так и называется «Были на селе», — про каникулы, проведенные в деревне.

АБ: А что тогда называют суржиком?

ОС: Суржик — это смесь русского с украинским. На нем я веду конферанс, когда мы выступаем в России, чтобы всем было понятно. Это то, что раньше называлось малороссийским языком.

АБ: Знаешь, есть такая английская группа The Ukrainians, как-то связанная с The Wedding Present. А на лаком языке поют они?

ОС: Да, я их знаю, нам приходилось с ними вместе выступать. Кое-кто из них по происхождению украинцы, но на языке они не говорят. Они поют эти песни по воспоминаниям родительской речи и словарям.

Мы разговариваем то ли за поздним завтраком, то ли за ранним обедом. Скрипка приступает к заказанному им патриотическому борщу.

ОС: Кисловатый борщ, уксуса много, а по уму надо бы лимон добавлять. Я напрактиковался делать борщ во Франции. Там появилась настоящая ностальгия по всему родному. Мы уехали в 92-м году, после распада Союза. Во Франции мы сыграли концертов больше, чем до сих пор в России и Украине вместе взятых. Но нам так и не удалось записать там альбом, потому что все промоутеры говорили, что необходимо петь на французском. Либо играть голимый фолк, причем в их понимании: матрешки, балалайки, медведи и т.п. Чтобы как-то сохранить наши позиции в России и на Украине, мы не реже чем раз в полгода приезжали и играли чуть ли не бесплатные концерты — только чтобы окупить аренду зала и аппарата. Причем ездили за свой счет, благо наши заработки во Франции это позволяли.

АБ: Что дала вам жизнь и работа в Европе — или эмиграция все же была ошибкой?

ОС: Творчески почти ничего, кроме того, что я мог знакомиться там с самой разной музыкой. Франция — самая открытая страна для музыки народов мира. В Париже в любой день недели проходит не менее 300 концертов, из них полсотни очень интересных. Меня лично привлекала этника, либо самая современная музыка, которая сюда еще не дошла (нас с Европой все же разделяет определенное расстояние, поэтому даже те люди, которые стараются быть в курсе, немного запаздывают). Во Франции же пока группа дойдет до MTV и каких-то лейблов, всегда есть возможность пойти послушать ее в клубе. Это очень важно.
«Амнезия» — это исследование украинского коллективного беспамятства. Подписывайся на рассылку:
Кроме того, нашей истории рока — лет 15, а западной — все 40, поэтому у них все очень профессионально, налажено, есть какие-то ноу-хау по звуку, которые там всем известны, а у нас никому. Вот мы с тобой вчера смотрели «Оберманекен» — по ним сразу видно, что это группа интернационального масштаба. Жизнь за границей полезна тем, что ты можешь сравнить уровень музыкальной культуры нашей и западной.

АБ: А как тебе жизнь в Европе — не в музыкальном, а в самом обычном житейском плане?

ОС: Это все равно что сравнить красивый парниковый огурец из супермаркета, безвкусный, который есть невозможно, и наш огурец, кривой и пупырчатый, но зато с каким вкусом! Думаю, интерес Запада к нам связан с нехваткой у них этой природной вкусности. Во Франции намного проще и приятнее общаться с неграми или арабами, нежели с европейцами. Чувствуешь, что эти люди тебе ближе, потому что они еще не выхолощены цивилизацией. У них тысячелетний этнос живет в каждом человеке, из-за чего их музыка получается очень эмоционально насыщенной.

АБ: Удивительно, как мало хорошего я слышал о французах. Чтоб хоть кто-то сказал, что французы клевые люди!

ОС: Ничем не хотел бы обидеть нацию. Они просто очень ментальные, с ними трудно наладить душевный контакт. Их проблема в эмоциональном голоде. Они так воспитаны, что все время общаются на уровне даже не интеллекта, а псевдоинтеллекта. Причем у них есть очень хорошая черта — они самокритичны, но это тоже от рационализма. И сами себя они называют рационалистами. Французы могут быть очень умны, но живя среди них, понимаешь, что они не знают чего-то главного, чего и словами-то не объяснишь. Если собрались вместе провести время, они выпивают и говорят о каких-то стандартных вещах. Эмоциального всплеска не получается.

ДБ: Твой отъезд оттуда как-то связан с дискомфортом жизни в чужой стране?

ОС: Дискомфорт был по трем причинам. Как ни странно, в какой-то момент я дошел до того, что не мог — на физиологическом уровне — переваривать французскую пищу. Через 3-4 года к этому приходят все эмигранты: пришлось готовить дома, а так как у них не продаются гречка, соленые огурцы, селедка и многое другое, то приходилось привозить отсюда, либо адаптировать (приспосабливать?) какие-то другие продукты. Второе — голод по человеческому общению. Среди французов можно иметь кучу классных знакомств, но друга-француза — не получится. И третье — мы не хотели оставаться в Париже этнической группой, экзотикой, несмотря на то, что стали довольно-таки модной группой и могли собрать приличный зал. А на родине много миллионов людей способны понять тебя на глубоком эмоциональном уровне. Мы вернулись, и это правильно. Правда, Шура (Пипа) до сих пор живет в Париже, а я к нему приезжаю. У него там девушка. Приходится как-то приноравливаться.

АБ: Смотри, какой произошел французский электронный прорыв, в то время как они всегда были очень слабы в рок-музыке.

ОС: У французов проблема с мелодизмом, у них нет своей народной музыки.

АБ: А шансон?

ОС: У меня есть на это счет собственная теория. Шансон берет свое начало в 20-30-х годах, как раз в период массовой белой эмиграции из России. Сразу после революции в Париже была мода на русские кабаре, где исполнялись русские и цыганские романсы. И это было настолько модно, что стало частью французской культуры. Это конечно моя личная теория — внимательно слушая образцы шансона, я нахожу, что они имеют очень сильное сходство с русским цыганским романсом. Поэтому и русские хорошо воспринимают французский шансон, и французы ярко реагируют на русскую песню.

АБ: Как ты относишься к электронике, ведь ВВ всвгда были такой «живой» группой?

ОС: Надо иметь хорошую аппаратуру, чтобы ею заниматься, а она дорого стоит. Мне вообще по фигу, чем музыка сделана, была бы она хорошая. Я ретроградства не люблю. Старые рокеры моего возраста имеют тенденцию к ретроградству. «Вот в наше время...» — все это признаки старческого маразма.

АБ: А какую музыкуты слушаешь?

ОС: Самую разную. Самый любимый диск, который не вылезает из моего СБ-проигрывателя — это господин Халед. Его лучший альбом 92 года, даже названия не помню, коричневый такой.

АБ: А он без названия, ведь я тоже фанат Халеда. У меня три его диска, но этот мне тоже больше всех нравится.

ОС: Шикарный человек. Но сейчас есть ощущение, что он спился и продался шоу-бизнесу.

АБ: А ты знаешь эту историю — что наши пираты сделали его последний альбом и 30-тысячный тираж продали в Алжир, представляешь?

ОС: Халед — король арабского мира. У него, кстати, есть песни на том же суржике — смеси арабского с французским.

Когда позднее мы ехали в джипе Миши Козырева в его студию писать интервью для «Нашего радио», я понял, что Халеда мы вспомнили недаром. Мимо проносилась солнечная весенняя Москва, Олег поставил нам свой новый хит «День рождения», и я услышал, как изумительно он использовал эйфорические интонации Халеда в этой изумительной, сложно аранжированной, пьянящей песне. Недаром музыка Халеда принадлежит к стилю, название которого по-русски звучит как «рай».

АБ: Я слышал, что ты во Франции в театре работал.

ОС: Я вообще по происхождению театральный человек, но в профессиональном театре до этого работать не приходилось. В Париже я работал с театром современной хореографии. Это искусство во Франции очень развито. Оно у них самое сильное в мире. Я работал с таким человеком, как Филипп де Куфле, который был постановщиком зрелищных мероприятий Олимпийских игр, проводившихся во Франции. У него свой театр в пригороде Парижа. В его спектакле я участвовал как танцор, актер, играл на трубе. Кроме того у него был запланирован тур по России и Украине со спектаклем, в котором я не репетировал. Он пригласил меня помочь в качестве администратора и переводчика. А потом, когда мы уже были в поездке, Филипп предложил мне участвовать в спектакле. Потом в 1997 году меня пригласили арт-директором «Русского бистро» на Авиньонском театральном фестивале. В Авиньон приехало много русских коллективов и специально было организовано «Русское бистро» для участвующих в фестивале. Оно открывалось, когда заканчивались все спектакли, и работало всю ночь. Я диджеил, играл на баяне, вел конферанс, приглашал для выступлений различных артистов.

АБ: Мне кажется работа в театре должна была много тебе дать.

ОС: Очень интересно, совсем другие ощущения на сцене. Это было очень важно для меня — сменить амплуа.

ДБ: Ты всегда активно общаешься с публикой, я имею в виду эти интермедии между песнями. Что заставляет тебя трепать языком?

ОС: В этом смысле нас развратила Франция. Французы очень любят вербальное общение артиста с публикой. Так принято. Сначала, только приехав, мы как рокеры этого не понимали. А публика не велась, рассматривая нас будто в музее. Поэтому были придуманы четверостишия на французском языке. Здесь надо сказать, что мне очень нравятся индийские фильмы и музыка в них. Там перед песнями всегда есть четверостишия, объясняющие о чем поется. Мне эта форма очень нравится, я ее украл и применил во Франции. А потом и в Москве мы стали предварять песни на украинском языке с цитатами на русском. Никогда не получалось чувствовать себя настоящими рокерами, потому что это слишком серьезно. Любовь к театру, кабаре сказывается все-таки.

Их собственный имидж тоже не менялся эти годы, а лишь совершенствовался. Эти парни, пожившие в европах и поигравшие на одной сцене с легендарными альтернативными группами, продолжают старательно культивировать стиль придурковатых советских лохов или жлобов (кому как нравится), дух деревенских танцплощадок 70-х с их безразмерными красными клешами и рубахами в цветочек. Где бы ВВ ни оказывались, будь то Париж или Чернигов, они отправляются инспектировать сэконд-хэнды.

АБ: Как прошел концерт в Нью-Йорке?

ОС: 30 января ВВ впервые перелетели через океан. Столько было впечатлений, что названия клуба я не запомнил. Это был альтернативный панковский клуб. В небольшое помещение вместилось 650 человек, еще 300 осталось на улице. Публику можно разделить так — 40% украинцев, 40% русских, 20% американцев. Американцы явно не понимали, что происходит вокруг — все поют наши песни. И что надо сказать, — украинская и русская эмиграции в Америке не пересекаются — и было очень приятно, что русские и украинцы на нашем концерте стояли плечом к плечу.
АБ: Расскажи о своих впечатлениях от первого выступления в Москва в 1988 году. Для нас это было откровение — все три группы были просто супер.

ОС: Знаешь, родина была одна и родина была большая. И сильных различий между Москвой и Киевом не существовало.

АБ: Что стало с этими группами — «Рабботой Хо» и «Коллежским Асессором»?

ОС: Сергей Попович, лидер «Рабботы Хо», работает в нашем коллективе саунд-продюсером.

АБ: Вы на самом деле у себя дома национальные герои? Я потому спрашиваю, что такие заявления оказываются обычно преувеличениями, как в случае с «Грин Греем».

ОС: Национальный герой — это Кучма. А «Грин Грей» — очень стильные ребята. У Дизеля может быть и одни штаны, но это очень хорошие штаны.

АБ: Ну все же. насчет вашей популярности на родине?

ОС: До 97 года ВВ были сугубо альтернативной группой. Украинский официоз нас в «ящик» не пускал. После «Весны», которая стала песней года, произошел прорыв: в «ящике» крутимся, на всяких фестивалях выступаем. Но все равно чувствуется, что мы не то же самое со всеми этими людьми. Мы чужие на их празднике жизни.

АБ: Ну и как тебе состояние популярности после стольких лет работы?

ОС: Смотря в какой ситуации. Когда ревет стадион — это одно, а когда не можешь в магазин за колбасой выйти — это немножко достает. Очень важно, чтобы популярности соответствовало твое финансовое положение, иначе ты не можешь построить жизнь таким образом, чтобы изолироваться от социума. Хотя быть может это хорошо для музыки — что ты не отделен от обычных людей.

АБ: Сейчас в Москве мода на песни на украинском языке. Чувствуется ли это в Киеве?

ОС: Расстояние дает о себе знать, и то, что делается в Москве, доходит до нас в основном в виде слухов. Думаю, скоро в двери московских рекорд-компаний будет стучаться множество украинских исполнителей. В любом случае, мода на украинский язык в Москве — признак демократичности и взрослой эстетики.

АБ: Твои ощущения по поводу наступления нового тысячелетия? Не каждому поколению выпадает пересечь такой рубеж.

ОС: Когда я был ребенком, я считал, сколько мне будет лет в 2000 году. И очень было сложно себе представить, как это все будет происходить. Видимо предсказания и ощущения грядущего Апокалипсиса по-прежнему живы в сознании людей, и именно в этом кроется причина того, что в жизни многих моих знакомых происходит масса негативных вещей, даже на бытовом уровне. Всю эту ситуацию с 2000 годом можно рассматривать на примере обычной новогодней ночи. Так получается, что все в новогоднюю ночь так или иначе ждут чуда, и где-то в 2 часа, когда ты уже достаточно пьян и устал, понимаешь, что Дед Мороз не придет. И остается ощущение пустоты и разочарования. Поэтому в следующую новогоднюю ночь все это умножится в 2000 раз. Так что праздника надо не ждать, а самому себе его организовать. Стоит хорошенько продумать свое вхождение в третье тысячелетие.
ВВ в гостях у Дмитрия Диброва. Телепередача «Антропология», 1998 год
Тренируй культурную память вместе с «Амнезией»:
Made on
Tilda