КАТЕРИНА ЛЕБЕДЕВА
Сквоты и аукционы. Интервью с коллекционером искусства Леонидом Комским
Директор аукционного дома «Дукат» рассказывает о своем новом проекте, посвященном подпольным художникам, а также объясняет, зачем коллекционировать антиквариат.
Леонид Комский — галерист, коллекционер, член гильдии антикваров Украины. Свою карьеру он начинал в Киевском институте музыки имени Глиэра, где сперва учился играть на гитаре и лютне, а потом преподавал. С конца 80-х Леонид начал активно участвовать в богемно-культурной жизни столицы (например, часто посещал сквот на Олеговской), а немного позже увлекся коллекционированием антиквариата и украинского искусства. В 2008 году он основал аукционный дом «Дукат».
Сейчас «Дукат» при поддержке Украинского культурного фонда работает над созданием архива украинского неофициального искусства второй половины ХХ века «Ukrainian Unofficial». Об этом, а также коллекционировании, сквотах и радиации Комский рассказал в интервью «Амнезии».
Сейчас «Дукат» при поддержке Украинского культурного фонда работает над созданием архива украинского неофициального искусства второй половины ХХ века «Ukrainian Unofficial». Об этом, а также коллекционировании, сквотах и радиации Комский рассказал в интервью «Амнезии».
— Вы увлеклись антиквариатом, играя на лютне?
— Нет, это никак не связано с музыкой. Мой отец был антикваром, коллекционером нумизматики. Я этим совершенно не интересовался, но в начале 1990-х у отца случился инсульт, и я не отпускал его одного на встречи с коллегами. Тогда они собирались возле ночного клуба «Нью-Йорк» на левом берегу: заключали сделки, продавали, обменивали. В то время я не только преподавал (что мне, к слову, очень нравилось), но и увлечённо занимался издательским делом. Мы заметили, к примеру, что издавать и продавать книги по философии, психологии, истории выгоднее, чем женские романы и детективы. Со временем, когда дела в издательстве шли все хуже, я вдруг понял, насколько интересен антиквариат, стал самообучаться, что и продолжаю делать до сих пор по мере возможности.
— Увлечение антиквариатом захватывало вас постепенно?
— Постепенно. Привлекала не только возможность легкого заработка, но и некая авантюристичность. Обладая знаниями, можно найти антикварный предмет, мимо которого прошли коллеги и не заметили. Вы покупаете его за бесценок, а стоит предмет намного дороже, — например, потому что его создал известный мастер. Присутствует элемент игры с реальной возможностью выиграть. Успех зависит от знаний, опыта, глубины погружения в материал... Сначала я увлекся старинными карманными часами и механическими предметами, — например, арифмометрами. Такие вещи казались мне почти мистическими: я понимал, насколько сложно было сделать это 250 лет назад, не имея конвейеров. Со временем я стал интересоваться историей искусства — от верхнего палеолита до наших дней. Самое захватывающее началось после кризиса 2008 года, когда продажи искусства упали в разы. Нужно было что-то предпринимать, и мы стали проводить аукционы, я увлекся неофициальным искусством.
— Сейчас вы что-то коллекционируете?
Есть корпоративная коллекция «Дуката» (я лично предпочитаю не иметь ничего вообще): в ней есть небольшое, но очень интересное собрание украинских икон XVII—ХIX веков; подборка украинского послевоенного неофициального искусства — произведения Александра Аксинина, Аллы Горской, Вениамина Кушнира, Анатолия Лимарева, Николая Трегуба, Бориса Плаксия, Федора Тетянича; есть работы интереснейших художников современности, как, например, Мирослава Ягоды... Я сейчас говорю не о собрании неких арт-объектов для продажи. Коллекция — то, что мы не продаём.
— Нет, это никак не связано с музыкой. Мой отец был антикваром, коллекционером нумизматики. Я этим совершенно не интересовался, но в начале 1990-х у отца случился инсульт, и я не отпускал его одного на встречи с коллегами. Тогда они собирались возле ночного клуба «Нью-Йорк» на левом берегу: заключали сделки, продавали, обменивали. В то время я не только преподавал (что мне, к слову, очень нравилось), но и увлечённо занимался издательским делом. Мы заметили, к примеру, что издавать и продавать книги по философии, психологии, истории выгоднее, чем женские романы и детективы. Со временем, когда дела в издательстве шли все хуже, я вдруг понял, насколько интересен антиквариат, стал самообучаться, что и продолжаю делать до сих пор по мере возможности.
— Увлечение антиквариатом захватывало вас постепенно?
— Постепенно. Привлекала не только возможность легкого заработка, но и некая авантюристичность. Обладая знаниями, можно найти антикварный предмет, мимо которого прошли коллеги и не заметили. Вы покупаете его за бесценок, а стоит предмет намного дороже, — например, потому что его создал известный мастер. Присутствует элемент игры с реальной возможностью выиграть. Успех зависит от знаний, опыта, глубины погружения в материал... Сначала я увлекся старинными карманными часами и механическими предметами, — например, арифмометрами. Такие вещи казались мне почти мистическими: я понимал, насколько сложно было сделать это 250 лет назад, не имея конвейеров. Со временем я стал интересоваться историей искусства — от верхнего палеолита до наших дней. Самое захватывающее началось после кризиса 2008 года, когда продажи искусства упали в разы. Нужно было что-то предпринимать, и мы стали проводить аукционы, я увлекся неофициальным искусством.
— Сейчас вы что-то коллекционируете?
Есть корпоративная коллекция «Дуката» (я лично предпочитаю не иметь ничего вообще): в ней есть небольшое, но очень интересное собрание украинских икон XVII—ХIX веков; подборка украинского послевоенного неофициального искусства — произведения Александра Аксинина, Аллы Горской, Вениамина Кушнира, Анатолия Лимарева, Николая Трегуба, Бориса Плаксия, Федора Тетянича; есть работы интереснейших художников современности, как, например, Мирослава Ягоды... Я сейчас говорю не о собрании неких арт-объектов для продажи. Коллекция — то, что мы не продаём.
Афиши и каталоги «Дуката»
— Коллекционирование — это инвестиция?
— Могу много об этом сказать, так как меня очень интересует история арт-бизнеса. До сих пор существуют аукционы, которые образовались ещё в XVII веке, можно даже говорить о существовании арт-рынка уже в Древнем Риме: были мастерские, где создавались подделки греческих статуй для продажи патрициям, которым уже не хватало настоящих греческих статуй... В Европе арт-рынок появился в эпоху Ренессанса — с XVI века, а может, и раньше. Можно ли считать арт-бизнесом обмен какими-либо произведениями искусства? Возьмём, к примеру, период каменного века: на стоянках неандертальцев находим украшения, обработанные не ими, а на стоянках кроманьонцев — предметы, обработанные неандертальцами. То есть, какой-то обмен был. Исключительно военными трофеями это объяснить нельзя. Можно сказать, что арт-бизнес возник тогда же, когда возникло искусство. Или тогда же, когда возникла торговля.
— Так в чем же смысл инвестирования в искусство?
— По моим наблюдениям, произведения искусства обладают тройной ценностью. Первая — вложение денег для получения бóльших денег. Не могу сказать, что это наилучший объект инвестиций: вы можете на $100 тысяч купить предметов искусства — или же, например, квартиру, которую можно сдать и получать 7–8 % годовых; произведение искусства вы не сдадите. Но с другой стороны, квартира может подорожать на 100–200 %, а произведение искусства — если повезёт — на 2000 %. Вторая ценность не имеет отношения к цифрам: коллекционеры с многолетним стажем меняются в лучшую сторону. Я много лет наблюдаю за ними и могу уверенно сказать: такие люди живут гораздо более полной жизнью, чем жили бы без этого хобби. А третья ценность — самая интересная: коммуникативная. Был такой советский фильм «Деловые люди» по рассказам О'Генри, когда грабитель проник в дом жертвы, но у обоих оказалась подагра, и они подружились. Я несколько раз наблюдал подобное: знакомятся два коллекционера, один олигарх, второй скромный бизнесмен, который, когда покупает, расплачивается месяцами. И тот, и другой — фанаты. Если бы не общее хобби, то, вероятнее всего, они и не познакомились бы никогда. А тут через два месяца они лучшие друзья, через полгода летают отдыхать семьями. Естественно, бизнес второго идет в гору. Ведь дружба используется не только для того, чтобы поговорить, к примеру, об иконах. Олигарх начинает помогать своему другу. Это я называю коммуникативной ценностью: мир искусства дает пропуск в те социальные сферы, в которые не попадешь даже при наличии очень больших денег.
Инвестиции — это интересно. Тем более, цены сейчас просто «на дне», таких не было никогда. Это дает возможность создавать коллекции. Иногда на рынок выходят такие предметы, которые лет 20 назад нельзя было купить ни за какие деньги, попадается что-то по-настоящему уникальное. Сейчас благоприятный для инвестиций в искусство момент.
— Могу много об этом сказать, так как меня очень интересует история арт-бизнеса. До сих пор существуют аукционы, которые образовались ещё в XVII веке, можно даже говорить о существовании арт-рынка уже в Древнем Риме: были мастерские, где создавались подделки греческих статуй для продажи патрициям, которым уже не хватало настоящих греческих статуй... В Европе арт-рынок появился в эпоху Ренессанса — с XVI века, а может, и раньше. Можно ли считать арт-бизнесом обмен какими-либо произведениями искусства? Возьмём, к примеру, период каменного века: на стоянках неандертальцев находим украшения, обработанные не ими, а на стоянках кроманьонцев — предметы, обработанные неандертальцами. То есть, какой-то обмен был. Исключительно военными трофеями это объяснить нельзя. Можно сказать, что арт-бизнес возник тогда же, когда возникло искусство. Или тогда же, когда возникла торговля.
— Так в чем же смысл инвестирования в искусство?
— По моим наблюдениям, произведения искусства обладают тройной ценностью. Первая — вложение денег для получения бóльших денег. Не могу сказать, что это наилучший объект инвестиций: вы можете на $100 тысяч купить предметов искусства — или же, например, квартиру, которую можно сдать и получать 7–8 % годовых; произведение искусства вы не сдадите. Но с другой стороны, квартира может подорожать на 100–200 %, а произведение искусства — если повезёт — на 2000 %. Вторая ценность не имеет отношения к цифрам: коллекционеры с многолетним стажем меняются в лучшую сторону. Я много лет наблюдаю за ними и могу уверенно сказать: такие люди живут гораздо более полной жизнью, чем жили бы без этого хобби. А третья ценность — самая интересная: коммуникативная. Был такой советский фильм «Деловые люди» по рассказам О'Генри, когда грабитель проник в дом жертвы, но у обоих оказалась подагра, и они подружились. Я несколько раз наблюдал подобное: знакомятся два коллекционера, один олигарх, второй скромный бизнесмен, который, когда покупает, расплачивается месяцами. И тот, и другой — фанаты. Если бы не общее хобби, то, вероятнее всего, они и не познакомились бы никогда. А тут через два месяца они лучшие друзья, через полгода летают отдыхать семьями. Естественно, бизнес второго идет в гору. Ведь дружба используется не только для того, чтобы поговорить, к примеру, об иконах. Олигарх начинает помогать своему другу. Это я называю коммуникативной ценностью: мир искусства дает пропуск в те социальные сферы, в которые не попадешь даже при наличии очень больших денег.
Инвестиции — это интересно. Тем более, цены сейчас просто «на дне», таких не было никогда. Это дает возможность создавать коллекции. Иногда на рынок выходят такие предметы, которые лет 20 назад нельзя было купить ни за какие деньги, попадается что-то по-настоящему уникальное. Сейчас благоприятный для инвестиций в искусство момент.
— Есть ли у коллекционеров какие-то общие черты? К примеру, склонность к зависимостям?
— Склонность к зависимости роднит коллекционеров с алкоголиками. Но коллекционирование — это не просто хобби. Это расширение когнитивного поля человека. Для меня всегда было загадкой, что такое страсть к коллекционированию? Не могу на этот вопрос ответить, хоть и сам такой. Всегда, с ранних лет что-то собирал: то кактусы, то стреляные гильзы. Потому что отец коллекционировал. Но я собирал не то, что он.
— Кстати, отец радовался, что вы стали коллекционером?
— Конечно. Хотя я мог начать гораздо раньше, если бы не глупость и лень. Когда я пришёл к этому, отец был уже больным пожилым человеком и не успел передать мне всего, что знал. Но он ввел меня в контекст, в профессию; представил нужным людям, с которыми я без него не познакомился бы ещё долго.
— Согласитесь, кстати, что в этом деле важны личные знакомства, и соцсети повлияли на коллекционирование не так, как на другие сферы. В целом, общение в этой среде происходит так же, как и 200 лет назад.
— Это действительно так. Интернет в арт-бизнесе, конечно, используется, и всё больше. Но личный контакт и традиции никуда не уходят. Арт-дилер в какой-то момент становится психотерапевтом: люди начинают советоваться по вопросам, которые напрямую не касаются коллекционирования. Например, куда детям пойти учиться.
— Вы работали с разными политиками. У них действительно есть вкус к вещам?
— Пятьдесят на пятьдесят. У кого-то просто шеф собирает что-то — и ему тоже нужно. Такое часто бывает, стадный инстинкт свойственен многим. У одних есть вкус, у других нету. А вообще, сейчас клиентов-депутатов намного меньше, чем лет 5–7 назад. Больше приходят консультироваться, и мы ни от кого знаний не скрываем. А покупатель пошел менее денежный, но более приятный — малые бизнесмены, менеджеры предприятий. Берёт на небольшую сумму, долго торгуется, — но с ним можно о чем-то поговорить. Прежние клиенты спрашивают: «Что сейчас модно? Заверните с десяток, водитель приедет, заберет». Типичный портрет покупателя 1990-х — начала 2000-х.
— Склонность к зависимости роднит коллекционеров с алкоголиками. Но коллекционирование — это не просто хобби. Это расширение когнитивного поля человека. Для меня всегда было загадкой, что такое страсть к коллекционированию? Не могу на этот вопрос ответить, хоть и сам такой. Всегда, с ранних лет что-то собирал: то кактусы, то стреляные гильзы. Потому что отец коллекционировал. Но я собирал не то, что он.
— Кстати, отец радовался, что вы стали коллекционером?
— Конечно. Хотя я мог начать гораздо раньше, если бы не глупость и лень. Когда я пришёл к этому, отец был уже больным пожилым человеком и не успел передать мне всего, что знал. Но он ввел меня в контекст, в профессию; представил нужным людям, с которыми я без него не познакомился бы ещё долго.
— Согласитесь, кстати, что в этом деле важны личные знакомства, и соцсети повлияли на коллекционирование не так, как на другие сферы. В целом, общение в этой среде происходит так же, как и 200 лет назад.
— Это действительно так. Интернет в арт-бизнесе, конечно, используется, и всё больше. Но личный контакт и традиции никуда не уходят. Арт-дилер в какой-то момент становится психотерапевтом: люди начинают советоваться по вопросам, которые напрямую не касаются коллекционирования. Например, куда детям пойти учиться.
— Вы работали с разными политиками. У них действительно есть вкус к вещам?
— Пятьдесят на пятьдесят. У кого-то просто шеф собирает что-то — и ему тоже нужно. Такое часто бывает, стадный инстинкт свойственен многим. У одних есть вкус, у других нету. А вообще, сейчас клиентов-депутатов намного меньше, чем лет 5–7 назад. Больше приходят консультироваться, и мы ни от кого знаний не скрываем. А покупатель пошел менее денежный, но более приятный — малые бизнесмены, менеджеры предприятий. Берёт на небольшую сумму, долго торгуется, — но с ним можно о чем-то поговорить. Прежние клиенты спрашивают: «Что сейчас модно? Заверните с десяток, водитель приедет, заберет». Типичный портрет покупателя 1990-х — начала 2000-х.
— Расскажите о сквотах, Вы ведь много общались с их участниками?
— Сквоты — очень интересное явление киевской арт-тусовки. К примеру, Паркоммуна — она существовала очень давно; раньше ее никто не выделял, не знали, чем она станет со временем... Тогда было другое мировосприятие, это все ничего не стоило; никто и подумать не мог, что Олег Голосий станет классиком, гением, самым дорогим художником. В сквоте на Олеговской я бывал чуть ли не каждый день. Это был плод концептуальных изысканий Игоря Коновалова, Володи Заиченко и других его участников.
— Посещение сквота совпало с началом вашего увлечения антиквариатом?
— Совпало, но я ездил туда еще раньше: просто потусоваться и отвиснуть. Участвовал в легендарном перформансе «Отплытие» в 1996-м, вместе с моей будущей женой Леной (Елена Грозовская — искусствовед, певица, лидер «GrozovSka Band» и экс-«Солнекльош»), с которой познакомился как раз незадолго до того. Тогда Олеговка воспринималась не как сквот, а как тусовка в несколько мастерских. Одну из них снимал мой близкий друг, художник Володя Заиченко. Но это не значит, что я только развлекался: там я впервые нашёл серьезную литературу, например, взял Бориса Гройса почитать... Да, антиквариатом я тогда увлекался, но общение с художниками ввело меня в контекст системного коллекционирования современного искусства.
— По вашим наблюдениям, как отличаются развлечения середины 1990-х от нынешних?
— Сейчас намного лучше и кайфовее; я счастлив, что дожил до этого времени! Обожаю тусоваться в районе Рейтарской. В 1990-х люди были колючие, жесткие. Сейчас стали человечнее, добрее (но, вместе с тем, инфантильнее). Тогда были клубы и дискотеки, появились рейв и альтернативная музыка. С 1994–1995 годов жизнь в Киеве стала более жесткой и циничной, а роль искусства снизилась. Потом снова началось какое-то шевеление, но галерей стало намного меньше... А вот раньше, в 1986–1987-м годах было ощущение, что все стало возможным: проводились выставки, курсы, лекции.
— Может, из-за Чернобыля?
Да, связываю с Чернобылем, и это символично. Кстати, до армии я работал в лаборатории ядерной физики, и у меня было две мечты — музыка и теоретическая физика (я был в предмете, плюс отец был геофизиком). Идея сериала «Чернобыль» не нова: во многом Союз развалился из-за аварии — она выступила и индикатором, и катализатором процесса. Но связывать это только с Чернобылем неправильно...
Времена гласности и перестройка, начавшиеся в 1987-м году, были потрясающими; немного напоминают современность. Потом, с начала 1990-х, все увлеклись зарабатыванием денег, поездками в Польшу, стал развиваться криминал, все стали качаться и носить с собой ножи. В общем, всё резко ухудшилось, началась деструкция социума.
— Наверное, радиация действовала...
— Кстати, столько приборов для измерения радиации, сколько было у меня в 1986-м, не было ни у кого. Тогда ничего не говорили, чтобы не было паники. 28 или 29 апреля ветер подул в сторону Киева, отец звонит и говорит: сообщи всем, чтобы не выходили на улицу, закрывай окна-двери. Я меряю — уровень радиации большой. И страшно, что он рос очень быстро, — у меня волосы на голове шевелились! Если бы ничего не изменилось, то через 6–7 часов объявили бы эвакуацию. Но ветер резко переменил направление. Дня два, до 2–3 мая уровень радиации был высочайшим, а на Крещатике шла первомайская демонстрация... Потом уровень радиации стал спадать, после 10–12 мая еще упал. Но в продуктах радиация сохранялась еще несколько лет. Тогда величайшим преступлением было то, что все замалчивалось. Все всё знали, но никто ничего не говорил. Как-то оно потом сошло на тормозах...
В 1987-м начались разнообразные движения, и это не могло не сказаться на искусстве. Высвободилась колоссальная энергия, и не все художники могли в этой ситуации жить, давать выход своей энергии, творческой. При том, что в обществе наблюдался огромный интерес к искусству, к новым стилям, ранее запрещенным: авангарду, лучизму, кубизму, супрематизму, — основной ценностью стала книга. Помню, как вышел «Полутораглазый стрелец» Лившица. Знакомые продавщицы говорят: скорее покупай, это круто! Тут же купил и ночь читал — дико интересно было, как он пишет о Малевиче, Крученых, Хлебникове, Бурлюке, Экстер... Тогда все было на Серебряном веке построено. Все искали книги, информация была в дефиците.
— А сейчас есть интернет...
— Да, и мы очень быстро к этому привыкли. Сейчас даже те, кто старше меня, — в интернете как рыба в воде. Такое впечатление, что в нас это было заложено, будто мы не изобрели это, а воссоздали какой-то давно забытый навык.
— Сквоты — очень интересное явление киевской арт-тусовки. К примеру, Паркоммуна — она существовала очень давно; раньше ее никто не выделял, не знали, чем она станет со временем... Тогда было другое мировосприятие, это все ничего не стоило; никто и подумать не мог, что Олег Голосий станет классиком, гением, самым дорогим художником. В сквоте на Олеговской я бывал чуть ли не каждый день. Это был плод концептуальных изысканий Игоря Коновалова, Володи Заиченко и других его участников.
— Посещение сквота совпало с началом вашего увлечения антиквариатом?
— Совпало, но я ездил туда еще раньше: просто потусоваться и отвиснуть. Участвовал в легендарном перформансе «Отплытие» в 1996-м, вместе с моей будущей женой Леной (Елена Грозовская — искусствовед, певица, лидер «GrozovSka Band» и экс-«Солнекльош»), с которой познакомился как раз незадолго до того. Тогда Олеговка воспринималась не как сквот, а как тусовка в несколько мастерских. Одну из них снимал мой близкий друг, художник Володя Заиченко. Но это не значит, что я только развлекался: там я впервые нашёл серьезную литературу, например, взял Бориса Гройса почитать... Да, антиквариатом я тогда увлекался, но общение с художниками ввело меня в контекст системного коллекционирования современного искусства.
— По вашим наблюдениям, как отличаются развлечения середины 1990-х от нынешних?
— Сейчас намного лучше и кайфовее; я счастлив, что дожил до этого времени! Обожаю тусоваться в районе Рейтарской. В 1990-х люди были колючие, жесткие. Сейчас стали человечнее, добрее (но, вместе с тем, инфантильнее). Тогда были клубы и дискотеки, появились рейв и альтернативная музыка. С 1994–1995 годов жизнь в Киеве стала более жесткой и циничной, а роль искусства снизилась. Потом снова началось какое-то шевеление, но галерей стало намного меньше... А вот раньше, в 1986–1987-м годах было ощущение, что все стало возможным: проводились выставки, курсы, лекции.
— Может, из-за Чернобыля?
Да, связываю с Чернобылем, и это символично. Кстати, до армии я работал в лаборатории ядерной физики, и у меня было две мечты — музыка и теоретическая физика (я был в предмете, плюс отец был геофизиком). Идея сериала «Чернобыль» не нова: во многом Союз развалился из-за аварии — она выступила и индикатором, и катализатором процесса. Но связывать это только с Чернобылем неправильно...
Времена гласности и перестройка, начавшиеся в 1987-м году, были потрясающими; немного напоминают современность. Потом, с начала 1990-х, все увлеклись зарабатыванием денег, поездками в Польшу, стал развиваться криминал, все стали качаться и носить с собой ножи. В общем, всё резко ухудшилось, началась деструкция социума.
— Наверное, радиация действовала...
— Кстати, столько приборов для измерения радиации, сколько было у меня в 1986-м, не было ни у кого. Тогда ничего не говорили, чтобы не было паники. 28 или 29 апреля ветер подул в сторону Киева, отец звонит и говорит: сообщи всем, чтобы не выходили на улицу, закрывай окна-двери. Я меряю — уровень радиации большой. И страшно, что он рос очень быстро, — у меня волосы на голове шевелились! Если бы ничего не изменилось, то через 6–7 часов объявили бы эвакуацию. Но ветер резко переменил направление. Дня два, до 2–3 мая уровень радиации был высочайшим, а на Крещатике шла первомайская демонстрация... Потом уровень радиации стал спадать, после 10–12 мая еще упал. Но в продуктах радиация сохранялась еще несколько лет. Тогда величайшим преступлением было то, что все замалчивалось. Все всё знали, но никто ничего не говорил. Как-то оно потом сошло на тормозах...
В 1987-м начались разнообразные движения, и это не могло не сказаться на искусстве. Высвободилась колоссальная энергия, и не все художники могли в этой ситуации жить, давать выход своей энергии, творческой. При том, что в обществе наблюдался огромный интерес к искусству, к новым стилям, ранее запрещенным: авангарду, лучизму, кубизму, супрематизму, — основной ценностью стала книга. Помню, как вышел «Полутораглазый стрелец» Лившица. Знакомые продавщицы говорят: скорее покупай, это круто! Тут же купил и ночь читал — дико интересно было, как он пишет о Малевиче, Крученых, Хлебникове, Бурлюке, Экстер... Тогда все было на Серебряном веке построено. Все искали книги, информация была в дефиците.
— А сейчас есть интернет...
— Да, и мы очень быстро к этому привыкли. Сейчас даже те, кто старше меня, — в интернете как рыба в воде. Такое впечатление, что в нас это было заложено, будто мы не изобрели это, а воссоздали какой-то давно забытый навык.
Работы киевских подпольных художников 70-х
— Расскажите про проект UU#Kyiv. Ведь это будет именно интернет-платформа?
— Мысль о создании подобного архива пришла три года назад, когда мы проводили выставку «Інша історія: мистецтво Києва од відлиги до перебудови» в Национальном художественном музее Украины. Периодически идея забывалась, но в какой-то момент мы осознали, что это действительно необходимо. Потом всё пошло очень быстро: подали заявку на грант УКФ, и нам его дали. Теперь мы просто вынуждены работать без пауз, и в конце октября презентуем проект.
На сайте будут представлены профайлы 25 художников: Вилена Барского, Михаила Вайнштейна, Григория Гавриленко, Аллы Горской, Игоря Григорьева, Михаила Грицюка, Александра Дубовика, Константина-Вадима Игнатова, Эрнеста Коткова, Вениамина Кушнира, Валерия Ламаха, Акима Левича, Зои Лерман, Анатолия Лимарева, Николая Малышко, Ивана Марчука, Владимира Мельниченко, Бориса Плаксия, Ады Рыбачук, Галины Севрук, Анатолия Сумара, Федора Тетянича, Николая Трегуба, Виктора Хомкова, Флориана Юрьева.
Мы мониторим музейные и частные собрания, по крупицам собирая информацию. До сих пор в вузах изучают историю так, как это было в 1980-х годах и ранее. Пытаются вносить изменения, но не системно. Чтобы скорректировать, пересмотреть историю украинского искусства, нужна информация, нужны базы данных. Надеюсь, наша работа не будет ограничена Киевом, и следующими будут Львов, Одесса... После этого перейдем на 1980-е и 1990-е... У нас уже информационный передоз, это так интересно, что трудно описать. Словно путешествие во времени. У всех, кто работает над архивом, присутствует сильное желание восстановить историческую справедливость. Ведь в необходимости выделить неофициальных художников времен СССР в отдельное явление уже никто не сомневается.
— Мысль о создании подобного архива пришла три года назад, когда мы проводили выставку «Інша історія: мистецтво Києва од відлиги до перебудови» в Национальном художественном музее Украины. Периодически идея забывалась, но в какой-то момент мы осознали, что это действительно необходимо. Потом всё пошло очень быстро: подали заявку на грант УКФ, и нам его дали. Теперь мы просто вынуждены работать без пауз, и в конце октября презентуем проект.
На сайте будут представлены профайлы 25 художников: Вилена Барского, Михаила Вайнштейна, Григория Гавриленко, Аллы Горской, Игоря Григорьева, Михаила Грицюка, Александра Дубовика, Константина-Вадима Игнатова, Эрнеста Коткова, Вениамина Кушнира, Валерия Ламаха, Акима Левича, Зои Лерман, Анатолия Лимарева, Николая Малышко, Ивана Марчука, Владимира Мельниченко, Бориса Плаксия, Ады Рыбачук, Галины Севрук, Анатолия Сумара, Федора Тетянича, Николая Трегуба, Виктора Хомкова, Флориана Юрьева.
Мы мониторим музейные и частные собрания, по крупицам собирая информацию. До сих пор в вузах изучают историю так, как это было в 1980-х годах и ранее. Пытаются вносить изменения, но не системно. Чтобы скорректировать, пересмотреть историю украинского искусства, нужна информация, нужны базы данных. Надеюсь, наша работа не будет ограничена Киевом, и следующими будут Львов, Одесса... После этого перейдем на 1980-е и 1990-е... У нас уже информационный передоз, это так интересно, что трудно описать. Словно путешествие во времени. У всех, кто работает над архивом, присутствует сильное желание восстановить историческую справедливость. Ведь в необходимости выделить неофициальных художников времен СССР в отдельное явление уже никто не сомневается.
Читай глубже: