Минималиссимус Зморович. Алхимик украинского авангарда

Сейчас Зморовичу 72 года, подобных ему людей метко описывает клише «широко известный в узких кругах». Его квартира в Киеве напомнила мне знаменитое «Мерцбау» дадаиста Курта Швиттерса: обилие художественных артефактов, которыми буквально завалены две комнаты, образует собой диковинную экосистему. Вход в обе из них перегораживают массивные шкафы, до упора заполненные книгами. Поверх шкафов рядами выставлены скульптуры, сделанные художником из ржавого металла. Стены комнат увешаны абстрактными рисунками, афишами концертов. На столе, вперемешку с дисками и кассетами, кучей лежат ассамбляжи, склеенные из кусков бумаги, фольги, спичек — словом, всего, что попалось под руку художнику. Большую часть пространства занимают многочисленные музыкальные инструменты, группами расставленные по углам: саксофоны, трубы, синтезаторы и огромное количество самодельных духовых, ударных и шумовых инструментов. Всё это очень похоже на лабораторию современного алхимика.

В самом начале 1960-х, по наставлению своего отца, заведующего кафедрой высшей математики КПИ, 16-летний Юра Зморович устраивается практикантом в киевскую лабораторию ядерной электроники — там он спаяет свою первую абстрактную скульптуру. Впрочем, с карьерой физика-ядерщика у подростка никак не складывалось; вскоре Юра поступит на факультет искусствоведения. За этим последуют самостоятельное овладение саксофоном и первые опыты с импровизационной музыкой, которая для Киева 60-х была terra incognita. C не меньшим энтузиазмом он начнет создавать рисунки, полностью уходящие в абстракцию, местами граничащую с изображением голой натуры. А также писать поэзию, которую можно смело назвать авангардной. Вооружившись любительской камерой, в 25 лет Юра начнет снимать экспериментальное кино.

Молодой Зморович буквально распылял себя во всех доступных направлениях: кажется, будто он что-то ощутил, нашел, и теперь изо всех сил пытается объясниться, донести это до нас. В таких случаях лучше всего внимательно прислушаться.

По окончанию художественного института Юру, которому только исполнилось 23 года, берут на работу в Музей народной архитектуры и быта, более известный как Пирогово. Сейчас это громадный комплекс под открытым небом, расположенный на окраине Киева, — ценнейшее место, если вы интересуетесь сельскими хатами, старинными церквями, мельницами и народным искусством. Зморович пришел туда, когда в Пирогово ровным счетом ничего не было. С должностью ему повезло: ездить в экспедиции по селам, выискивать там старинные иконы, картины, какие-то предметы быта. Ну и вещи помасштабнее — в первую очередь, деревянные церкви. За ними приезжали рабочие, аккуратно разбирали здание по частям, перевозили в Киев, и затем восстанавливали сооружение в первоначальном виде. Зморович сумел увидеть в этом процессе другую сторону.

Всмотритесь внимательно в эту пленку. В кадре — деревянная церковь. Откуда ни возьмись появляются люди, они начинают монотонно разбирать старинный храм, кусок за куском. Диковинная музыка продолжает играть. Всё вокруг поглощает какая-то ужасная рутина. Кто эти люди? Зачем они это делают? Что здесь вообще происходит? Автор ответов не дает, зрителю остается только ломать голову над контекстом.

Уже больше пятидесяти лет Зморович пишет стихи. Возможно, какого-то ученого-филолога однажды сильно пропрёт, и он создаст большущую научную работу о поэзии Зморро, там ведь действительно найдется о чем писать!

Этот стих был написан в 1967-м. За окном Киев, оттепель переходит в застой, Зморовичу 21 год.

Громадное влияние на него оказало наследие символиста Андрея Белого. Подобно сюрреалистам, Зморович пользовался автописьмом, у него можно встретить словотворчество, опыты с заумью, и манифесты, духовно близкие тому, что писал его друг, авангардист Федор Тетянич, более известный как Фрипулья. Но всё же, этот беглый перечень — лишь вершина айсберга.

В глубинах своей квартиры-лаборатории Зморро хранит несколько увесистых папок, заполненных его графическими работами. Согласно семейной легенде, папки принадлежали рейхминистру Геббельсу и были привезены в Украину в качестве военного трофея. С новым хозяином папкам однозначно повезло. Уже ранние рисунки Юры, сделанные во время учебы в Киеве, поражают — они музыкальны, это целостный организм, каждая часть которого находится в равновесии с другими элементами. И главное — в них чувствуется свобода и дух импровизации, они экспрессивны, созданные в одном медитативном порыве.

В своей графике и живописи Зморро — аутсайдер, в том смысле, что в его работах никак не встретишь явных влияний других художников. Он и сам не назвал мне ничего конкретного, хотя не возникает сомнений, что видел Зморович многое. Сопоставляя его ранние работы с рисунками 1990-х годов, или же тем, что автор делает сейчас, видно, что его творчество находится в постоянном движении, но эта эволюция внутренняя, чистая от сильного влияния извне.

«Иероглиф мира. Железоцветы. Машина, излучающая только свет!». В 1983 году Зморро напишет манифест, объясняющий природу своих скульптур из ржавого металла. «Железо — символ трудовой цивилизации. Я обрел в нем лирическое, — скажет он. — Образ. Простейшая масса, несущая в себе сплав — формулу отношения к миру. Жестокость, превращенная во вздох. Утилитарное, пришедшее к Бескорыстию».

Некоторые из его скульптур антропоморфны, в них можно рассмотреть живых существ. Скорее всего, они несут в себе жизнь, вне зависимости от нашего восприятия.

Сквозь призму украинского телевидения подобные мысли и чувства смотрятся забавно. В середине 2000-х про Зморовича сняли эпизод передачи «Диваки», а еще позвали гостем в какое-то ток-шоу на «Новом канале», выпуск красноречиво назывался «Музика сміття». В последнем на удивление гиперактивный Зморро мастерски удовлетворяет жажду среднестатистического украинского зрителя к зрелищам. Демонстрируя свою скульптуру и чуть ли не одновременно музицируя на самодельных инструментах, Зморович успевает заигрывать с ведущей, в то же время ловко обламывая каждый её глупый вопрос. Тут авангард и китч оказываются смешанными в один развлекательный винегрет. «Диваки» дают не менее динамическую картинку: Зморро дует в дудки, гремит ударными, стреляет с шумового пистолета, что-то шепчет в микрофон. Ведущий делает вывод: «Справжній дивак!».

Еще одна стихия Зморовича — звук. Его музыка открыта для слушателя, но и слушатель должен быть открытым к её восприятию. «Музыка для пытливого ума и страстного сердца», — это про неё. Любой звук уже сам по себе прекрасен, в его глубине скрыто множество оттенков; иными словами, звук для Зморовича — это знание. Слушателю нужно только настроиться на правильную волну.

Первые подобные открытия 18-летний Юра сделал, сидя за старым расстроенным роялем: вслушивание в звук стало для него медитацией. В украинской импровизационной музыке Зморро вообще принадлежит роль одного из первопроходцев. Начиная с 1960-х годов он постепенно осваивал инструмент за инструментом: клавишные, ударные, духовые, голос, струнные, аудио-софт. Уровень его мастерства уж никак не назвать академическим, скорее, наоборот — обучение ремеслу музицирования было для него интуитивным.

Большим шагом для Зморро становится Ленинград, куда в 1982 году он уезжает учиться кинематографу. Там музыкантов-единомышленников оказывается в разы больше, чем в советском Киеве, а это мощный импульс для творческого роста. Зморовича связывает крепка дружба и сотрудничество с фри-джазовым саксофонистом Сергеем Летовым (одним из главных деятелей новой музыки в России, постоянным партнером пианиста Сергея Курехина и старшим братом того самого Егора Летова).

Среди артефактов тех лет, Зморович показывает мне уникальную вещь: шесть самиздатовских пластинок, которые он подпольно записал в 1985 году. Существуют они лишь в одном экземпляре — это не только первый релиз в истории украинского фри-джаза, но и, возможно, единственный подобный самиздатовский релиз Новой музыки во всём СССР.

Плодотворно проработав режиссером на родном «Киевнаучфильме» и московском «Центрнаучфильме», после развала Союза Зморович снимает фильм «Александра Экстер. Портрет без лица» — художественно-документальное кино про знаменитую художницу-авангардистку. Так получился дикий психодел и экшн, где вперемешку с кусками интервью искусствоведов и экстрасенсов, молчаливые актеры создают абсолютную мистерию, воскрешая дух Киева эпохи авангарда. В это же время Зморович организовывает театр «ААА», или «Театр первичного крика». Уровень художественных практик его студии многообещающе иллюстрирует единственный дошедший до нас ролик: играющий фоном фри-джаз, сюрреалистические костюмы и пятеро актеров, одновременно проживающие общий катарсис. Это был 1993 год.

Сейчас Зморро всё так же продуктивен: его квартира-лаборатория лучшее тому доказательство. Рабочий стол художника завален обрывками бумаги, изрисованными абстрактными подобиями диковинных иероглифов. Большую часть своего времени Зморович уделяет музыке. Он постоянный участник Украинского импровизационного оркестра, многочисленных экспериментальных коллабораций, изредка его можно застать выступающего сольно. Хотя в начале осени 2018 года в подвальном помещении «Кощея» вообще прогремел трехдневный фестиваль, посвященный творчеству Юрия Зморовича, во всей этой истории куда больше белых пятен.

Папки до сих пор не оцифрованной графики; дадаистские скульптуры, увидеть которые можно только в квартире художника; экспериментальные фильмы, существующие лишь на 16-милиметровых пленках, о которых вообще нет упоминаний в интернете; кассеты и диски с импровизационной музыкой, кучей сложенные в шкафу. Оказывается, нам тут еще слушать и слушать, читать и читать, смотреть и смотреть.

При всей размытости и неопределенности такого понятия как авангард, не возникает сомнений, что Зморович — авангардный артист. Сквозь всё его творчество красной нитью проходит идея личности, полноценная свобода которой кипит, бурлит и, попросту не вмещаясь в человеческом теле, фонтанами изливает себя в вечность.

Сам Зморро говорит: «Во главе моего отношения к искусству — стремление к свободному человеку, которому не требуется символическая аргументация ценности его личности, его бытия. Занятия носят прикладной, а не профессиональный характер. И живопись, и театр, и архитектура, и поэзия, и музыка, и даже кинематограф (как наиболее принудительно-коллективное занятие) — должны быть лишь отголоском полноценной свободной личности, независимой от чьего-либо произвола и установленных норм. Это и есть привилегия творческого сознания, реабилитации которого и посвящена моя жизнь и символические воплощения в разных занятиях».