Танцы в солидоле.
Сергей Попович о группе «Раббота ХО»

«Раббота ХО» — одни из важнейших представителей киевской рок-сцены времен перегнивания Совка. Группа образовалась в 1988 году на осколках проекта «Вавилон». Вместе с «Коллежским Асессором» и «ВВ» они входили в объединение «Рокъ-Артель».

Стараясь отойти от стандартного понимания музыкальных форм, «Раббота ХО» создавали нечто, что можно охарактеризовать как авангард. Полиритмика, странные атональные мелодии и сюрреалистические тексты стали главными фишками этого коллектива.

На их творчество повлияли произведения Стругацких, фильмы Тарковского и Сокурова. А также мистика, наполнявшая сонный Киев 80-ых годов. Что уже говорить, если композиция «Высокогорная астрономическая станция» была написана после встречи Сергея Поповича и барабанщика Константина Довженко с неизвестным существом на киевских улицах.

Сергей Попович, лидер «Рабботы ХО», как личность и музыкант, — крайне интересный собеседник. Он увлекся музыкой в 10 классе, ведь среди сверстников того времени гитарой можно было добиться большего, чем кулаками или внешностью. Хобби переросло в нечто большее — в определенном смысле, философию жизни. До сих пор, проживая уже в США, Попович продолжает экспериментировать со звуком, стараясь найти себя среди сложных композиционных форм. Ярко и просто он рассказывает о своем кастанедовском пути.

— Расскажите об истории появления «Рабботы ХО».

— С «Рабботой ХО» нам повезло. Скажем так, сложились обстоятельства. Первый состав нашей команды, в которую входили Константин Довженко и Игорь Грановский, произвел фурор. Я условно считался лидером в группе, ведь больше всех говорил и мог озвучить идеи вербально, в отличие от своих коллег. Но Грановский и Довженко привносили одинаковый со мной вклад в развитие коллектива.

Мы возникли случайно. До этого мы играли в группе «Вавилон». Нас было четверо. С нами играл бас-гитарист Юрий Михайличенко, мой друг детства, с которым я сочинял песни. Группа «Вавилон» стала популярной в Киеве сразу же после первого официального выступления. Это был фестиваль КПИ. Там было очень много народа, в том числе и журналисты советских ведущих газет. Играли мы плохо и сыро, звучали непрофессионально, но очень энергично. С середины концерта зал просто встал на стулья. Это было странно. Сейчас народ желает слышать то, что раскручено. Ты можешь написать сколь угодно «Yesterday», но это не произведет эффекта разрыва гранаты, если тебя не раскрутят.

А тогда было совершенно другое время. Совок уже ломался. Всех тошнило от филармонических коллективов, которые играли то, что сейчас называется «ретро». Люди не были отягощены информацией, поэтому любая группа с дисторшеном вызывала бешеный восторг. И такое счастье длилось несколько лет. Мы жили в совершенно уникальное время.

— Как эта популярность отобразилась на обыденной жизни? Вас узнавали на улице?

— Да, узнавали. После концерта ко мне две-три недели подходили люди на улице познакомиться. Поймите, две тысячи человек в ДК аплодировали стоя. Это был драйв, Майдан андеграунда. Мистическая энергия охватила всех.

— В каком стиле играла группа «Вавилон»?

— Играл мы в духе «ленинградский рок». У нас были запоминающиеся мелодичные песни в стиле «Аквариума». Пафос этих композиций разбавлялся невероятной искренностью. Понимаете, даже если ты говоришь пафосные вещи, но искренне (как это делает, например, старый пердун Сандерс, говоря о борьбе с капитализмом), то ты покоряешь сердца людей. Можно петь банальные песни, как U2. Но надо делать это искреннее. Вот прям сейчас возьму, лопну и умру. В результате зал встает. Мы это испытали.

У нас была песня в конце «Рок не умрет», ответ на песню «Рок-н-ролл мертв». Но мне не стыдно за текст. Когда я стал понимать английский язык, то я осознал, что мне не должно быть стыдно после текстов известных западных рок-команд.

Результатом стало то, что о группе «Вавилон» заговорили все. К нам приходили представители Быстрякова, который в одно время был богом шоу-бизнеса, с попыткой купить наш коллектив. В отличие от профессиональных коллективов, у нас было такое количество энергии в жопе на сцене, что мы сразу привлекли к себе внимание. Быстряков писал песни Леонтьеву про светофор и прочую херню. Я представил, что он подумал: «А вот если бы группа „Вавилон" спела бы про светофор, то молодежь была б моя». Однако искренне такое говно мы бы спеть не смогли. Я не хочу обижать старого ватника Быстрякова, но как-то так.

Короче, к нам стали подходить тогдашние воротилы шоу-бизнеса. Мы выступили во Львове с аншлагом. Стас Кушпитовский и Юра Косык имели самое непосредственное отношение к нашим гастролям в Ивано-Франковск. Во Франыке аншлага не было. Народ не так нас воспринял с нашей музыкой. Наша слава до тех краев не докатилась. Поэтому Алик привел ползала женщин-ментов. Вы играли для ментов? Я вам скажу: это натуральное эзотерическое испытание.

— И они реально тащились от музыки?

— Это были 80-ые. Тогда тащиться можно было до первой ходки. Особенно, если ты курсант милицейского училища. Я однажды был звукорежиссером у группы «Актус», сейчас группа Kozak System. Она выступала в Лукьяновской тюрьме. Так вот, у них был вокалист — я не знаю, кто он по убеждениям, но иногда его поведение на сцене было... слегка трансгендерными. Представляешь, такая группа в Лукьяновской тюрьме? Я никогда не забуду лица слушателей. Примерно такие лица были у тех женщин-ментов. Оваций не было, но было прикольно.

— Как вы записали первый альбом? Снискал ли он популярность?

— Мы записали благодаря некоторым людям первый альбом, который разошелся по всему Советскому Союзу. Нас из-за этого альбома пригласили в Ленинград на фестиваль журнала «Аврора». Это был уровень. В наше время запись альбома — это был целый ритуал. Мы не выходили на официальных носителях, а пленки переписывались из рук в руки. На этом фоне бобины твои куда-то доходили через друзей и неизвестных людей, а потом тебя начинали разыскивать подпольные организаторы концертов, оргкомитеты комсомольских фестивалей.

— В материале «Амнезии» о репетиционных точках вы говорили, что комсомол сыграл значительную роль в вашей творческой жизни. Расскажите об этом подробнее.

— Советская рок-сцена обязана комсомолу. Хотя я комсомол ненавижу, как и все советское. Но нужно отдать должное. Мне, как музыканту, комсомол очень помогал. Потому что КГБ поручало комсомолу контролировать молодежные движения. «Контора» и партия были достаточно умными тогда и понимали, что от подавления эти движения будут только развиваться. Поэтому их надо организовать и возглавить. Как сейчас действуют спецслужбы с националистическими движениями.

У комсомола были структурные, финансовые и организационные возможности. Благодаря ему мы объездили тогда весь Советский Союз. Только во Владивостоке мы были дважды. «Комсомольская Правда» тогда писала, что «Раббота ХО» из УССР гастролирует больше остальных рок-групп. При этом мы не зарабатывали. Обеспечивали суточные, билеты, проживание и тому подобное. Но самое главное — жизнь кипела. Мы знакомились с организаторами, группами, фанатами. Расширяли круг общения и сотрудничества. Постоянно звонил телефон и нас куда-то звали. Если завтра фестиваль в Саратове, то послезавтра в Архангельске.

— И как вы переживали долгие переезды?

— Скажем так, темп у нас был не такой, как у современной молотящей и косящей бабло группы. Киев в то время был очень сонным и напоминал «зеленый хутор». Чистенький, аккуратный город, жлобы знали свое место, не отсвечивали, интеллигентные люди не хамили. Ночь поездом от Москвы, где все воняло и было противно — и ты попадаешь в уютный город с хорошим кофе. Говорят, что когда Горбачев посетил Киев, он охренел и сказал: «Ну вы, хохлы, тут и зажрались». Еще что-то похожее на псевдоевропу было в Прибалтике.

А в РСФСР были такие балабановские мрачные места, что впечатлили меня на всю жизнь. Украина была советской до мозга костей, но уютной. Области выглядели куркульскими по сравнению с Россией. Хотя я в сибиряках много видел русского, что мне нравится. Это какая-то надежность — ты можешь отвернуться, и тебе не засадят нож в спину. Но их быт — это кошмар.

— Сколько просуществовала группа «Вавилон»?

— Группа «Вавилон» счастливо просуществовала год, с 1987 по 1988. Второй альбом мы записывали на свои тексты. Поскольку в первом альбоме использовали тексты деятеля андеграунда Евтушенко. Изначально мы увлекались Smokey, Pink Floyd, Аквариумом, Кино и т.д. И это было хорошо. Мы не снобили, мы легко играли любую чушь.

Потом нам Саша Евтушенко устроил ночь с Юрием Шевчуком. Я этого никогда не забуду, он произвел очень сильные впечатления. Я честно не знал, кто это такой. Хотя у «ДДТ» тогда были хиты, с которыми группа «Вавилон» даже не сравнится. Шевчук — это архетипичный ватник. Мы принесли свою бобину на русском языке. Он это послушал и безжалостно нас опустил, рычал: «Не, ну вы хохлы или кто? Где ваши шаровары? Где ваши золотые купола? Что вы хуйню играете, соплей навесили. Свое надо играть». А потом он взял мою гитару и как упиздячил: «Я террорист! Я Иван Помидоров! Хватит трепаться, наш козырь — террор!». Его глотка — это 15-киловаттный аппарат. Он такой громкий, что Саше чуть не разбили потолок. Он спел и, конечно, меня расплющил. Вы себе не можете представить, как это звучит живьем. Когда он сидит и своей луженой глоткой это все выдает. Я вышел под утро немножко пьяный и расстроенный. Я понял, что мы черви со своим вокальным успехом.

Во время второго альбома уже появились друзья, которые подкидывали King Crimson, Talking Head, пост-панк. Не пошел Sex Pistols, но Clash и Stranglers заходили. В общем, очень грамотные чуваки, которые говорили, что мы играем хуйню и показывали «западное качество». И тогда все эти группы очень повлияли на нас.

Мы решили играть совсем другую музыку, не похожую на «ленинградский рок». В Киеве тогда был расцвет тяжеляка. Рок, хард-рок, хэви-метал играло подавляющее количество групп. Вторая часть тусовки любила всякое странное. В этой части были «Коллежский Асессор», «Ivanov Down», «Цукор біла смерть» и другие.

Когда мы выпустили второй альбом «Вавилона», то оказалось, что он никому не нужен. Он был саркастичен, в нем появились атонал и сложный ритм. Его записал Антон Коцар с бобинника на бобинник, но это сделал так качественно, что тогда это было чудом. Даже в многоканальных студиях мы не могли получить такого качества. Он очень талантливый человек. Из говна делает конфетку.
Мы поняли, что альбом «Потенция» провалился, когда в парковском танцевальном зале на наш концерт пришло человек пять. Это был мой первый шок со встречей с реальностью. Мы же поднимали залы. Мне даже в голову не могла прийти мысль провала. Если бы я тогда понимал, как работает шоу-бизнес, то засрал бы «Вавилоном» все, что можно: радио, газеты и другие средства.
И потом на почве этого в команде появились разборки, кто больше командир. Юра, бас-гитарист, ушел с группы, и мы остались втроем: клавишник, барабанщик и я.

Я был в мрачном состоянии после провала, сидя на кухне у теще на Крещатике, на атональных аккордах сочинил песню «Солидол». Она не пошла в альбом «Вавилона». Но когда басист ушел, мы стали думать, что делать. У нас был очень крутой барабанщик. Он провел лет пять в Сухуми на греческих свадьбах. Нахватался необычных ритмов, что имплементировал в саунд «Рабботы ХО». Он сделал гибрид рок-барабанов с восточными мотивами. Но и работа клавишника была потрясающая. Мы нечаянно превратились в группу Doors.

Мы сыграли песню «Солидол», которую отказался играть басист. И эта песня так офигительно зазвучала. Мы поняли, что у нас получилось что-то совершенно свое. Я её сейчас слушаю сейчас и понимаю, что не нахожу аналогов. Это довольно своеобразная музыка по саунду и аранжировки. Это нас окрылило. Мы решили сделать еще несколько песен. Вторую песню мы сочинили за 5 минут и называлась она «Фельдфебельский Романс».

Приходилось много репетировать, поскольку структуры были сложные. Клавишник, например, разными руками вел полиритмические партии. Наверное, он мог это проделывать благодаря занятиям кунг-фу в Гидропарке. Кто знает?

В целом мы игрались со структурой, потому что пытались всеми силами отойти от рока. И это отобразилось на текстах. Ведь петь о любви в сложной музыке нельзя. Надо было двигаться в сторону метафизики. Вот так и получилась «Раббота ХО». И когда мы выдали все наши эксперименты живьем, то я увидел на лицах друзей оторопь. На них подействовало. Я понял: мы на правильном, но очень длинном пути. Это не будет массовая музыка, но своих фанатов мы получим.

— Когда и где вы впервые выступили с «Рабботой ХО»?

— Мы выступили на фестивале в Голосеево вместе с «Коллежским Асессором» и «ВВ». Сказали организаторам, что можем сыграть три песни. И реакция была такая, которая была раньше, дальше и всегда: оторопь.

А западная Украина повела себя, как всегда, непредсказуемо. Тот же Алик Мох пригласил нас в тур по западноукраинским селам. Он пристегнул нас к бенду, который играл топ-40 советских песен, чтобы гарантировано селюки собрались. Я помню одно русинское село далеко в горах. Это был клуб с засиженной мухами лампочкой. Пришло все село, наверное, у них все тоскливо было с культурой. Выходит первая группа, где все, как один, похожи на Иво Бобула. И вдруг за ними выходят натурально фашисты. А у нас была идея, что мы должны выглядеть на сцене, как в жизни. Если кто-то выглядит по-другому, тот чмошник. Мы хотели быть прогрессивными чуваками, поэтому ходили в черных робах, чернобыльских ботинках, с серьгами и булавками в ушах. Значит, сыграли мы песни и тут впервые в жизни люди стали кричать «на бис». Люди выли и топали ногами. Я подумал нечаянно, что они нас отпиздить хотят. Главный бобул с пиджаком в люрексах и роскошной гривой цыганского барона сказал еще: «Бегите в автобус. Серега, у тебя настоящий Fender (нежно подчеркнул), беги первым, вас будут пиздить». И вдруг подбегают три лома-дровосека и кричат: «Ребята, это бомба. Я же Pink Floyd услышал. А то нам вечно говно это привозят. Играйте еще, это же кайф». Это был самый великий успех группы «Раббота ХО».

— Как вы познакомились с Егором Летовым? Что это за человек?

— Наша дружба с ГО, Янкой и Егором началась в 1988 году со случайной встречи в стоматологии на Бессарабке. Летову сильно нравилась Раббота ХО, он нас продвигал, вспоминал часто в своих интервью. Янке я подарил свою акустическую 12-струнку.

Мы встречались каждый раз вплоть до моего отъезда в США. Летов, приезжая в Киев официально или неофициально, всегда звонил, мы обязательно встречались, проводили вместе время.
Говорили всем, много об эзотерике, психонавтике, о музыке, о разных чудных явлениях мира. О философии, но я здесь говорил меньше, больше слушал — потому что образованность и начитанность Егора, не имевшего даже законченного школьного образования, выходила за любые известные рамки.

Он невероятно много читал. Таких людей я встречал мало в жизни. Ему было тесно в человеческом теле, как мало кому. Он был охуенный. Единственный настоящий Мориссон на всю ебаную историю «русской культуры». Последняя наша встреча произошла США в 2006 году во время гастролей ГО по Америке.

— Как ситуация изменилась в 90-ые годы?

— В 90-ые мы были не так востребованы, как хотели бы. Начались финансовые проблемы, поскольку необходимо было выживать. Барабанщик кормил семью, клавишник пошел защищать диссертацию, я сидел на шее у жены и тещи, потом пришлось идти работать.

Потом были разные люди в «Рабботе ХО». Прошло человек 20, очень долго рассказывать. Я продолжал гастролировать, но по большому счету самым интересным был первый состав. В 1995 году мы с Витей Пушкарем записали лайв-альбом в клубе «Барвы». Витя играл на клавишных бескомпромиссный атонал. Я забил драм-машинку, бас-гитару, а Витя был взят, чтобы добавить музыке спонтанности, эзотерический импровизации. Я понял, что он был как кошка. Он воспринимал те спектры, которые не все люди слышат. Весь шум Вити имел свою структуру. На этом альбоме «Гадкие лебеди» история «Рабботы ХО» закончилась.

— Сейчас вы занимаетесь музыкой?

— Я потерял интерес к песенной форме. Я получаю огромной интерес в работе с Витей Пушкарем в «Chomub.ini». Он стартовал этот проект до меня. Витя необычный абсолютно человек. Мне интересно сотрудничать и соответствовать его музыке. Он не навязывает мне никаких партий.
Мне сейчас интересно разучиться играть на гитаре. Я не очень хороший гитарист, но у меня вызывает тошноту стандартная песенная форма. Чистая импровизация мне тоже не интересна. А вот то, как делает это Витя или Дэвид Линч, это захватывает. Я не знаю, сколько продлится наше сотрудничество с Витей, но оно позволяет мне освободиться.

— Какую киевскую рок-группу вы считаете лучшей?

«Коллежский Асессор». Это была группа уровня Can. С композиторской точки зрения они единственные, кто играл не говно. Все остальные, включая нас, играли говно. Но это неплохо, знаешь, место под солнцем не все музыканты найдут.